Сейчас эту книгу уже не купишь - первое же издание шумного проекта оказалось и последним. Но помнят о ней до сих пор - это был один из самых громких провалов на рынке детской литературы.
Дело было так. В начале "нулевых" в печать просочились слухи о том, что писатель Эдуард Успенский взялся делать новый перевод «Карлсона, который живет на крыше».
Тут же началось бурное обсуждение, больше всего напоминающее ругань.
Казалось бы – ну а что такого страшного случилось? Издается же у нас целый букет переводов кэрроловской «Алисы», и никому это не мешает. Да и с тем же самым Карлсоном у классического перевода Лилианны Лунгиной отнюдь не монополия – к тому времени уже издавалась версия Людмилы Брауде. Из-за чего же поднялся переполох?
Возможно, все дело в том, каким образом Эдуард Николаевич сообщил о своих планах. Вот что он сказал в своем интервью:
«Я поставил перед собой цель сделать перевод более смелым. Это не значит, что я буду менять сюжет. Просто язык будет современнее. Например, в одном из эпизодов в старых переводах Малыш говорит Карлсону "Мои мама и папа тебя не признают". Имеется в виду, что для родителей Малыша Карлсона не существует, он - выдумка. А я переведу эту фразу так: "Они считают, что ты глюк". Современные дети знают это слово. Поэтому, когда Карлсон отвечает: "Я не глюк, я настоящий", - всем сразу все понятно».
Звучало, конечно, страшновато, но причина столь дружного «фу!», думается, была даже не в «осовременивании». Даже если бы Эдуард Николаевич выучил шведский в совершенстве и землю целовал, обещая бережнейшее отношение к первоисточнику - его бы все равно ошикали с тем же энтузиазмом.
Потому как главная причина заключалась в том, что новый перевод «Карлсона» даром никому не нужен. Даже бриллиантовый.
Как так? – скажете вы. - А как же «чем больше, тем лучше» и «пусть расцветают все цветы»?
А вот так. «Карлсон» – это хрустальная сказка нашего детства, и не тяните к нему свои лапы.
Но если серьезно – вы никогда не задумывались, почему делаются разные переводы одних и тех же книг?
Как правило, это происходит в трех случаях.
Иногда – когда имеющийся перевод действительно становится донельзя архаичным, и не соответствует больше нормам языка - вроде дореволюционного романа «Ивангое», ныне известного как «Айвенго».
Второй случай – когда произведение де-факто "защищено от копирования". То есть - написано автором так, что сделать адекватную копию на чужом языке нельзя, приходится, по сути, сочинять текст заново. Стихи, например. Или проза, перенасыщенная лингвистическими играми. Думается - не надо объяснять, почему в нашей детской литературе максимальное количество переводов на русский - у "Алисы в стране Чудес"? Гранстрем, Рождественская, Соловьев, Чехов, Демурова, Оленич-Гнененко, Заходер, Набоков, Нестеренко, Старилов, Кононенко – и это еще не все.
Ну а третий – это когда несколько переводов появляются практически одновременно, каждый из них обретает поклонников, и ни один не становится «каноническим» - так, например, у нас произошло с «Властелином колец» Толкина.
Но с Карлсоном ситуация совершенно иная - он не попадает ни под одну из этих категорий.
Перевод Лунгиной вышел в середине 60-х годов, он был очень удачным, и быстро стал классическим и общепринятым. На нем выросло едва ли не три поколения, а полувековая монополия привела к тому, что «тема закрыта». Вполне обычная, кстати, история - кто, например, помнит, что кроме классического заходеровского "Винни Пуха" существуют переводы Виктора Вебера или тандема Михайлова/Руднев?
Мы не воспримем других переводов хотя бы потому, что «Карлсон» Лунгиной нам не просто нравится - он в нас врос.
Слова и выражения из этого перевода вошли в русский язык, устоялись там, обжились, и выгнать их оттуда практически невозможно.
Нельзя Малыша перевести, например, "Крохой" - не поймут-с, и книга "Кроха и Карлсон" мертвым грузом осядет на складах издательства. Точно так же мы никогда не примем никакой альтернативы для "спокойствие, только спокойствие". Это устойчивые выражения русского языка. Достоевский обогатил наш язык словом "стушеваться", Лунгина - "домомучительницей".
Не случайно появившийся несколько лет назад перевод Брауде читающая публика просто проигнорировала, хотя он был ближе к первоисточнику.
Ну какой уважающий себя человек будет читать книгу, где вместо «домомучительницы» - «домокозлючка»?
И можно в лепешку расшибиться, доказывая, что фамилия «Бок» переводится со шведского как «козел», и у Брауде игра слов куда ближе к той, что была в оригинале – все ваши усилия пойдут лесом.
Зачем же тогда было поручать новый перевод Успенскому?
Об этом я расскажу вам завтра.
(вторая часть здесь)
_______________
На всякий случай напоминаю - если вы меня лайкаете, подписываетесь на мой канал, а также рекомендуете меня своим друзьям - это меня очень радует.