Якутия встретила меня длинной марью и назойливо лезущей в глаза бесчисленной мошкарой. Под сапогами хлюпала болотная жижа, я по колено в неё проваливался, спотыкался о кочкарник, а на следующий день пришёл к избушке среди «лунных пейзажей». Верховье Малой Даурки бугрилось хаосом галечных отвалов, оставшимся от золотодобытчиков. Речушки и не видно. Сколько уж перевиделось подобных картин! Сколько золота выкопано! А государство всё с пустой казной. Видимо, казна – это чьи-то частные карманы…
Ещё два дня пути – и вот она, долгожданная река Сутам. Подошёл к ней насквозь промокший от беспросветного дождя. Был очень рад охотничьему зимовью, нависшему над подмытым берегом против устья Большой Даурки. Неподалеку от него выглядывала из-за деревьев банька. Сразу же решил остаться на денёк. Начинался сплавной этап путешествия, и надо было подготовиться, привести себя в порядок, наловить рыбы, поскольку запас медвежатины иссяк.
Весь следующий день ни разу не присел: утром распутывал китайскую сеть после тайменя, рубил дрова, варил уху, готовил талу, жарил грибы, клеил сапоги, топил баню, стирал одежду, мылся, вечером опять ставил сетку…
О волоке через Становой хребет на Брянту можно сделать первый вывод. Проводник Томкони говорил: «...ходу через него пешего без ноши три дня... у волоку лесы чёрные...» Эксперимент на местности показал, что эти сведения абсолютно точны. Путь от Брянты, откуда можно начать сплав по большой воде на перевал и далее по Малой и Большой Даурке до впадения в Сутам, занял три дня. Перевал через хребет настолько пологий, что с трудом определяются окончание подъёма и начало спуска из-за сильной залесённости. Таким образом, не остаётся сомнений в том, где проходил волок поярковцев. На любой другой путь через хребет к Брянте ушло бы гораздо больше трёх дней.
Первый день сплава – это наслаждение. Рюкзак не оттягивает плечи, не подворачиваются на кочках намозоленные ноги, не слышно биения сердца, пот не заливает глаза. В лодке под рукой вкусно приготовленные куски тайменя. Дружной чередой исчезают за спиной километры. Будто и не в лодке сидишь, а в раю. Через несколько часов сплава заметил на правом берегу избушку, а впереди по курсу – огромную тёмную тучу. Пока гадал: пронесёт – не пронесёт, проплыл пару километров. Всё-таки накрыло дождём. Я причалил, оттащил лодку подальше от реки и убежал на ночёвку в избу. С удивлением увидел в ней мешки с крупами и мукой, не растерзанные медведем, лишь слегка прогрызенные мышами. Часто от медвежьего мародёрства не спасают даже лабазы, а тут такой подарок топтыге приготовили! Ну и мне заодно. Я просеивал муку, месил тесто, пёк лепёхи, слушал шум дождя и радовался, что пришлось вернуться. На этот раз дождь пришёлся очень кстати. Уже несколько дней подряд у меня отличное питание: медвежатина, таймешатина и вот теперь кренделя на соде.
Сутам красив. Часто прямо из воды взметываются на десятки метров каменные утёсы. Повороты реки каждый раз открывают новые пейзажи – один краше другого. Так и хочется остановиться и пожить несколько дней, чтобы наполниться красотой. Но не позволяет время – вот-вот начнётся сентябрь, а впереди ещё более полутысячи километров. Поэтому я лишь на несколько минут бросаю вёсла и провожаю взглядом уплывающие панорамы.
Ощущение рая вскоре исчезло. Уровень воды в реке низкий, течение слабое, а на плёсах вообще едва заметное. При встречном ветре махать вёслами приходится беспрестанно. От непрерывной и однообразной работы немеют мышцы. На одном из длинных плёсов захотелось попить чаю. Наметил на берегу место с кучей сухого валёжника и погрёб к нему. Метров за пятнадцать оглянулся, чтобы поточнее причалить. И на тебе – встречают! Молчком, наперерез движению лодки, заходит в реку медведица, а возле самой воды суетится медвежонок. Как я их раньше-то не заметил? Может, лежали за кучей хвороста? Срочно провел маневры «стоп машина» и «полный назад». Мои громкие угрозы в адрес медведицы возымели действие только на малыша: тот, не оглядываясь, сиганул в скалы, а его настырная мамаша лишь шевелила ноздрёй и, видимо, взвешивала шансы. «Непуганая! Умница, что остановилась, а то поплатилась бы за назойливость!» – мелькнула кровожадная мысль, после которой я зарядил ружьё дробовым патроном и пальнул верх. Медвежонок начал реветь, призывая родительницу уносить ноги, а та вылезла из воды, поглядела по сторонам – и хоть бы хны. Стоит у валёжника, как часовой! И только когда массивная туша превратилась в едва различимое пятнышко за кормой, она покинула пост и полезла в скалы к своему страдающему отпрыску.
В диких местах одиночнику необходимо вырабатывать особую манеру бдительности. В пути шорох собственных шагов или шум воды мешает слышать, и основным органом получения информации становятся глаза. Чтобы вовремя обнаружить зверя, дабы избежать случайного столкновения, с первого дня путешествия следует приучать себя к регулярному обзору дальних подходов. Примерно за неделю отрабатывается моментальный обзор обстановки «на вскидку», а затем он становится автоматическим. Частота такого обзора зависит от условий, но в пути, при ограниченной видимости, она не должна быть реже одного раза в минуту. При плохой видимости (в зарослях, в тумане) обзор учащается. Это иногда оказывает неоценимую услугу... Но в этот раз моя бдительность дала сбой. Ведь стоило только не оглянуться…
На четвёртый день сплава добрался до знакомых мест. От устья реки Нуям, которое в прошлый раз осталось не до конца обследованным, повеяло какой-то мистикой: мне показалось, будто был я здесь вчера и одновременно – когда-то давным-давно. Осмотр местности ничего не дал. Моё прошлогоднее мнение утвердилось: найти здесь что-то вряд ли возможно, слишком велика эрозия берегов и обширна местность. Поэтому задерживаться не имело смысла.
Задолго до начала путешествия я знал, что в этих местах будет проводить работы геологический отряд во главе с Верховцевым, который в прошлый раз выручил меня после потери ружья (в межсезонье мы обменялись письмами). По срокам выходило, что работы здесь он уже закончил, но чем чёрт не шутит, вдруг встретимся.
Весь следующий день, как в песне Высоцкого, «грёб до умопомрачения». Подгоняли грозные тучи с молниями и громами. В прошлом году в этот же день и в этих же местах вот так же гремело и сверкало. Там, где в прошлый раз скальные прижимы заставили меня переплывать реку, увидел приближающегося к скалам медведя. Стало интересно, как он поступит: полезет вверх или, как я, начнёт переплывать поток. Бросив вёсла, стал наблюдать. И тут над водой появилась стая летящих уток, нынче довольно редких в этих местах. Желудок взял верх над любознательностью. Выстрел подарил мне два котелка вкусной еды, но наблюдать после него было уже не за кем... Из лодки почти не вылезал и через одиннадцать часов гребли в сумерках причалил у знакомого зимовья в устье Сутама. За час до окончания «гонки» вымок до нитки.
Утром, бродя по берегу, увидел следы трёх человек и собаки, уходящие вверх по Гонаму. Определил, что люди бурлачили и что следам не меньше недели. Значит, ушли геологи далеко, увидеться не удастся. После «полей», списавшись, узнал, что в тот день их палатка находилась всего в двух часах пути от устья. Они проводили там обширные поисковые работы.
Пожалуй, самое не потревоженное место на усть-сутамском участке похода Василия Пояркова – это островок на слиянии Сутама и Гонама. Здесь не тронутые лесными пожарами вековые лиственницы в два обхвата, здесь в прошлый раз наткнулся я на древние пеньки. Поэтому решил обследовать его ещё раз, исходя из соображений о продвижении отряда, основанных на данных о походе, местном рельефе и собственном экспедиционном опыте.
При меженном стоке рек было хорошо видно, что русло Сутама выработано сильнее, а Гонам попросту стекает в Сутам перекатом. Поэтому не вызывает сомнений, что руководитель похода продлил «Гоном» по направлению основного русла и отправился вверх по современному Сутаму. Бурлачивший отряд мог подойти к слиянию рек только по левому берегу Гонама. По правому берегу этого нельзя сделать из-за мощной сбойной струи и скального берега. Иначе говоря, чтобы пойти вверх по Сутаму, казакам легче всего было переправиться через Гонам выше их слияния (сделать это ниже намного сложнее из-за быстрого и широкого русла, и к тому же всё равно пришлось бы форсировать Сутам из-за обрывистого берега выше по течению). Таким образом, переправляясь, казаки никак не могли минуть островка.
В верхней части острова, на которую в прошлый раз я не обратил внимания, в зарослях сразу же наткнулся на рукотворное углубление в земле размером примерно 4х4 метра, напоминающее след от землянки или вход в неё. Начал внимательно обследовать окрестности и обнаружил старый, сиротливо торчащий обрубок ветки и выглядывающую из земли ржавую банку с двумя последними цифрами 39, обозначавшими год её выпуска. Сделал ещё круг по острову, но более на глаза ничего не попалось. В голове вертелись вопросы: почему нет никаких остатков строения? Полвека – не тот срок, чтобы всё исчезло без следа. Может быть, и обрубок, и банка – более позднего происхождения? Чтобы основательно заняться поисками, надо уточнить место остановки отряда. А поискать есть что, ведь на том месте, кроме постройки зимовья, были вытащены на берег дощаники.
Место для установки памятного креста я выбрал на скальном утёсе. Возле избушки отыскал кусочек листового алюминия, выбил на нём надпись:
Первый Амурский поход
1643г.
Руководитель: Поярков
Проводник: Томкони
РГО 1.09.1995
И забелел на скале вытесанный из лиственницы трёхметровый крест. Спасибо вам, православные, за земли и моря восточные! Может, когда-нибудь прогремит в вашу честь настоящий салют, а пока лишь выстрел из 16-го калибра...
Погода резко испортилась. Едва лишь начался сплав по Гонаму, как низкая облачность и холодная морось поглотили пространство. Горы скрылись. Из-за резкого встречного ветра лодка движется медленно. Продувает насквозь. Под конец дня, когда показалась знакомая двухэтажная избушка вблизи Алтан-Чайдаха, я так заспешил укрыться под её крышей, что от усердия сломал весло. Но уровень воды низкий, что радует: значит, удастся учесть все препятствия Гонама и сравнить их количество с данными Пояркова.
Подходя к очередному перекату, заметил среди нагромождения валунов каких-то съёжившихся медведей. Впрочем, поневоле съёжишься, если босыми пятками да по холодным камням... Перекаты из-за низкой воды изобилуют торчащими глыбами, но проходятся легко. Наверно, оттого, что места знакомы и мне известно расположение зимовий. Когда знаешь, что впереди есть где отогреться и высушиться, то даже холодный душ, летящий с гребней водяных валов вызывает лишь ворчание, но не расстройство. Правда, полиэтиленовый мешок, в котором были упакованы вещи и продукты, неожиданно оказался дырявым, и в избушке я с огорчением увидел, что сухари, вермишель и супы промокли.
После непогоды обнажившиеся горы засверкали белыми вершинами. Рановато для начала сентября. Зато как приятно греться под солнцем, любоваться чистотой Небес, притягательной, как лицо любимой женщины. От такой чистоты не хочется отрывать взгляда. В ней видится вечность, из неё льётся первозданная сила, заполняющая сердце любовью к жизни.
Остались позади знакомые места, а вместе с ними и опасные перекаты. По утрам густой туман над водой долго не рассеивается; приходится ждать. Днём, проплывая рядом с крутым откосом, обратил внимание на чьи-то следы. Долго приглядывался и никак не мог разобрать. Вдруг из-за деревьев выскочил горный баран с огромными дугообразными рожищами. Несколько секунд мы разглядывали друг друга с тридцати метров, а затем он развернулся и понёсся вверх по склону.
Вечером в устьевой части одного из притоков Гонама среди деревьев мелькнул высокий лабаз. Решил здесь заночевать. Неподалеку оказалась ещё и спрятанная от посторонних глаз охотничья избушка. Однако что здесь натворил медведь! С лабаза всё сбросил на землю, разломал, растащил. В избушке прямо на нарах устроил лёжку, всё изорвал, попробовал на зуб все до единой банки, даже ту, которой закрывалось поддувало у печки. Мародёр, словом. Можно представить себе «радость» охотников, когда они прибудут сюда на промысловый сезон. Всякий раз, когда я вижу подобные картины, вспоминается реакция одного егеря, попавшего в такую ситуацию. Зайдя в своё зимовье и увидев разгром, он начал сетовать и ругаться, но не было границ его возмущению, когда он увидел сломанное у самой ручки лезвие ножа.
- Ну, б-бандюга!.. И что ж т-ты, рожа шкодливая, не зарезался?! – слегка заикаясь от нахлынувших чувств и безмерно жалея нож, вслух повторял хозяин избушки.
Он словно забыл, что изорваны вещи, слопаны продукты. Но в тот раз от избушки до магазина было не более двадцати километров. Здесь же раз в двадцать дальше. Для охотников это беда.
Следующую ночь провел почти без сна. Огромная круглая Луна превратила окрестности в безмолвную сказку. В тишине и колдовском свете всё было настолько загадочно и красиво, что сон казался неуместным. Магия отражённого солнечного света одновременно восхищала, будоражила и дарила безмятежный покой. Я подходил к реке и восторженно застывал перед её замершей гладью, отходил в глубину леса и смотрел на таинство, слушал безмолвие, глубоко вдыхал прохладу ночной тайги и не мог надышаться. Изрядно замерзнув, вернулся к костру, но заснуть не мог до тех пор, пока волшебница-луна не скрылась за сопкой. Наверное, стоит родиться на свет даже ради одной такой ночи.
В нижнем течении Гонам совсем успокоился, перекаты кончились, и можно подвести итог. По моему подсчёту, общее число перекатов и порогов на Гонаме – 67 (от слияния с Сутамом). Цифра, очень похожая на поярковскую, – 64 («42 порога да 22 шиверы»). Правда, препятствий, которые можно назвать порогами, не более полутора десятка. Но всё относительно. Продвигаться вверх, таща бечевой суда, и сплавляться – совершенно разные способы передвижения. То, что при сплаве кажется перекатом, при бурлачной работе вполне сойдет за порог. Если же отсчитать от устья Гонама 64 препятствия, то мы попадём всего на несколько километров ниже устья Сутама – место, непригодное для длительной остановки многочисленного отряда из-за отсутствия берегов. Таким образом, можно сделать вывод, что двухнедельная остановка, вытаскивание судов на берег, постройка зимовья и разделение отряда произошли либо в устьевой части Сутама, либо выше, и поиски следует проводить там. Вопрос о месте расположения зимовки 42 человек во главе с пятидесятником Патрикеем Мининым остаётся пока открытым…
Длинные плёсы нагоняли скуку. Поэтому я оживился, увидев миролюбиво бредущего по берегу топтыгу. Сблизившись, решил пообщаться:
- Здорово, бродяга! Куда путь держишь?
От неожиданности тот присел, а потом скакнул за куст и затаился.
- Эй, чего прячешься? Здороваться надо!
Повторное обращение заставило мишку выскочить из-за куста и прыжками скрыться в лесу. Зашуганный, сразу видно, что знаком с людьми.
В месте слияния трёх больших рек Гонама, Учура и Алгамы – водный поток следует дальше под названием Учур. Он становится полноводным и вполне пригодным для плавания небольших судов. Немного ниже слияния я принялся за поиски домов, обозначенных на карте. Поначалу ничего, кроме обросших мхом поленниц, не обнаружил. Но затем наткнулся на хорошо набитую тропу и, пройдя по ней, вышел к строящимся домам. И сразу же увидел единственного их обитателя.
Володя, так звали охотника-эвенка, остался на хозяйстве, а остальные отправились на самоходной барже на Алдан за грузом. Оказалось, что тех домов, которые я пытался обнаружить, давно нет. В послевоенное время небольшой эвенкийский посёлок был ликвидирован. И вот теперь его восстанавливает община. На приглашение хозяина погостить денёк я с готовностью согласился. Мы вместе безрезультатно поохотились, порыбачили. В голубичнике увидели след пропоносившегося медведя, и я услышал недовольное бурчание охотника:
- Ишь ты, ягоду, однако, обобрал. Глаза маленькие, слепые, а всё увидел, ничего не оставил, оглоед.
Перед отплытием я расспросил гостеприимного хозяина о характере реки, о зимовьях. Не очень-то обратил внимание на его нелестные слова о русских, живущих на метеостанции в двух днях сплава ниже по течению. Но потом вспомнил о них и понял, что, щадя мои национальные чувства, он выражался мягко. Пожалуй, впервые за многолетние странствия я встретился в тайге с мизантропством, заглянув на ту метеостанцию. Мне ничего не было нужно (в лодке лежала свежая рыба). Однако лица обитателей (особенно женское) выражали откровенное недружелюбие. За десять минут общения я узнал только то, что все люди плохие. И вроде не было чего-то из ряда вон выходящего, но в каждой интонации «таёжников» свозило то, что мы характеризуем ёмким словом «жлобство». Позже я спросил об увиденном встретившихся ниже по течению рыбаков, и услышал в ответ, что они стараются проезжать мимо этой отдалённой точки.
В самом конце путешествия меня накрыла пурга. Побушевав сутки, она угомонилась, и я увидел незабываемую панораму. Пожелтевшие берёзы, оранжево-красные осины, светло-зелёные лиственницы и тёмные ели – все эти краски осени выбивались из-под толстого белоснежного покрывала. Вершины гор ослепительно сверкали в лучах солнца на фоне ярко-голубого неба. Узкая полоса тумана над рекой создавала ощущение, что эта красотища то ли воспарила из воды, то ли спустилась с Небес. Почему-то подумалось: так же вот парит над просторами России Русский Дух, отделённый от людей туманами социальных экспериментов. Он так же велик, грандиозен, как безбрежные таёжные пространства. Нужно только выплыть из туманов.
К счастью, большинство таёжных людей не утратили его. В этом я убедился, коротая время среди работников аэропорта посёлка Чагда на берегу Алдана. Начальник аэропорта, узнав о моих изысканиях, предложил до отлёта пожить бесплатно в лётной гостинице, а затем посадил на первый же рейс, хотя все места были расписаны на много дней вперёд. И пока живёт в людях участие и интерес к прошлому, до тех пор у нас будет общая судьба, а у России – будущее.
Продолжение следует.