1831. Усадьба Середниково. Молодой Мишель изнывает от безответной любви. Поэма «1831 июня 11 дня».
Миша медленно поднялся вверх по лестнице, вошел в комнату на втором этаже и, закрыв за собой дверь, побрел к кровати.
«Глупый! — думал он про себя. — Чего, интересно, ты ждал? На что надеялся?..»
Усевшись на перину, Миша придвинулся к стене и оперся на нее спиной. Наверное, ему бы надлежало горевать, но он ощущал внутри себя лишь странную пустоту — будто из него вынули нечто очень важное, но вынули нечаянно, безо всякого намерения причинить боль.
«Хотя… может, я просто этого еще не понял?»
— Мишель? — послышался из-за двери женский голос. — Я могу войти?
Юноша промолчал, рассеянно глядя перед собой. Мысли путались в голове, но осознание по-прежнему не наступало.
— Может, все-таки ответишь? — нетерпеливо спросили из-за двери.
Юноша вздрогнул, покусав губу, сказал:
— Прости, задумался…
— Так я войду?
— Конечно!
Дверь открылась, и внутрь зашла Елизавета Алексеевна, почти бесшумно ступая по паркетному полу. Ей не было еще и шестидесяти, и казалась она значительно моложе своих лет; только две детали выдавали истинный возраст — белоснежно-седые локоны, выглядывающие из-под головного платка, и усталые, выцветшие глаза, некогда бесконечно зеленые, точно луговая трава, пропитанная утренней росой.
— Так что случилось, Мишель? — участливо спросила бабушка.
Юноша посмотрел на нее исподлобья, и она против воли на мгновение скривила губы. Тому виной служили его красивые карие глаза — наследие рода «Лермантов», столь нелюбимого Елизаветой Алексеевной. Ничего во внешности внука так не смущало бабушку, хотя, вот ведь ирония, это была единственная приятная деталь во всем портрете юноши. Огромная голова, широкий лоб и острые скулы, вздернутый кверху нос… Миша не был красив, но, поскольку все свои характерные черты унаследовал от покойной матери, Елизавета Алексеевна любила их в нем — они напоминали ей о дочери.
Сделав вид, что не заметил мимолетной гримасы бабушки, Миша невозмутимо пожал плечами. Елизавета Алексеевна, шумно вздохнув, подошла к кровати и опустилась на перину рядом с внуком. Некоторое время оба они молчали — бабушка смотрела на Мишу, а тот — в сторону, избегая ее взгляда. Говорить юноша не желал; собственно, он вообще ничего не желал в те минуты — кроме, разве что, не оставаться в комнате совсем одному. Посидеть бы еще вот так, не издавая ни звука, но понимая, что подле тебя есть кто-то еще, слышать дыхание, чувствовать взор…
— Это все из-за Натальи? — спросила Елизавета Алексеевна.
Миша нехотя покосился в сторону бабушки, снова неопределенно повел плечом, но вопрос ее, кажется, был скорей риторический, поскольку она тут же с теплой улыбкой произнесла:
— Ну полноте, мой соколик! Наталия, конечно же, мила и хороша собой, но не обязательно ведь она — та самая, единственная, по которой стоит лить слезы?
— А я и не лью, — тихо, но без тени волнения ответил внук.
Елизавета Алексеевна протянула руку и коснулась его плеча. Миша криво улыбнулся ей самым уголком рта, чтобы не казаться неблагодарным, и бабушка сказала:
— Я вижу, мой черноокий. И знаю, что не будешь, ты не из таких… но тревожусь, чтобы ты не стал все прятать в себе, чтобы не закрылся от меня…
— Не тревожься, — ответил юноша. — В любом случае, для выражения эмоций у меня всегда есть перо, чернила и тетрадь.
— И верно… — помедлив, нехотя пробормотала Елизавета Алексеевна. — Как я могла забыть…
Видя, что ей неприятно упоминание тетради со стихами, Миша отвернулся к окну, что находилось прямо над письменным столом, обтянутым сукном. Снаружи наконец распогодилось: утром лил дождь, бесчинствовал ветер, но теперь все постепенно успокаивалось, выглянуло солнце, и о былом буйстве стихии напоминала лишь прохлада да клочки серых туч, хаотично разбросанные по небу. Юноша вдруг подумал, что ему неистово хочется оказаться как можно дальше от усадьбы Серединково и всех мирских переживаний — от бабушкиного недовольства, связанного с его увлечением поэзией, от Наташи, которая заставила его сердце пылать, сначала грея душу робкой надеждой, а позже беспощадно истребляя веру в счастливый исход…
«Ах, мне бы воспарить над всем этим, над всей этой суетой — каким-нибудь необыкновенным, чудесным образом…»
— Если хочешь, я еще побуду, — сказала Елизавета Алексеевна, заметив, что внук снова погрузился в думы.
— Наверное, не стоит, — мягко, насколько только мог, ответил Миша. — Я один побуду немного… ладно?
Бабушка кивнула, напоследок провела рукой по непослушным волосам внука и, поднявшись с кровати, побрела к двери. На пороге Елизавета Алексеевна остановилась и оглянулась.
— Ах, Мишель!.. — произнесла она, и голос ее при этих словах едва заметно подрагивал, точно пламя свечи на сквозняке. — И ведь это ты сейчас только в самом начале пути! А сколько всего еще будет…
Внук неуверенно улыбнулся и промолчал. Качая головой, бабушка закрыла дверь, и юноша остался в комнате один. Посидев немного, наслаждаясь тишиной, очень гармонирующей с той пустотой, что поселилась у него внутри, Миша вдруг услышал, как снаружи заржали кони и застучали по дороге копыта. Нехотя поднявшись с кровати, юноша подошел к окну и выглянул во двор: старенький почтовый экипаж, которым было доставлено прощальное послание Натальи, медленно, вразвалочку, со скрипом вращая погнутыми колесами, катился к воротам усадьбы.
Обрывки того злосчастного письма уже, наверное, разметал по усадьбе ветер, совершенно равнодушный к влюбленным душам. Впрочем, Миша помнил все, каждую строчку, каждую букву, каждую запятую, оброненную изящной рукой Натальи Федоровны к месту и нет…
«Прошу оставить всякие попытки… мне это неприятно… взываю к вашему сознанию, Мишель…»
Вдруг в голове у юноши будто что-то щелкнуло. Медленно, точно боясь спугнуть норовистую музу, он отступил к столу, уселся на стул, придвинулся… и замер. Со стороны могло показаться, что юноша до сих пор прислушивается к улице, дожидаясь, когда же проклятый экипаж окончательно покинет усадьбу и перестанет бередить душу самим своим существованием. Иной бы решил, что Миша рассматривает древнее потресканное пресс-папье, которое напоминало одинокий старый паром, плывущий по морю бумаг. Но на самом деле юноша просто подбирал нужные слова — губы его едва заметно шевелились. Наконец, кивнув, будто в знак согласия с незримым советчиком, Миша раскрыл толстую синюю тетрадь, обмакнул перо в чернильницу и вывел на чистом листе:
«Моя душа, я помню, с детских лет
Чудесного искала…»
Максим Привезенцев
