Надежда ещё до замужества знала, что семья у неё будет большая. Ну, может, не десяток ребятишек. Но троих-то надо наверняка. А то и четверых. А то и…
Хорошо что и муж был совсем не против, а очень даже за. Пётр был парнем простым, деревенским, рукастым. Говорить много не любил, но рядом с ним всё как-то спорилось, крутилось, вертелось. А он, вроде, в сторонке стоял да посмеивался.
Семейную жизнь начинали в 80-х. В родном селе, на ферме да в мастерских, где в то время и работы было много, и платили хорошо. Особенно в уборку. А почему нет, если непьющий да работящий.
И первого сыночка родила сразу, когда Петя ещё только дом поднимал. Он её жалел и берёг. Даже помогать себе не давал. Только и слышала: «Не бабское это дело. Иди, отдыхай, сам управлюсь».
И ведь управился. Вон он дом-то какой большой да красивый. Аж на два этажа, со спаленками под самой крышей. На подворье в крепких сараях корова, хрюшки, птица. Живи да радуйся. Да деток ещё наживай.
Но вот тут и случилась осечка.
Сказать по правде, второго она загубила сама. Надорвалась на работе. Потом себя же и ругала, - зачем, дура, корм телятам вручную таскала, когда тракторист запил? Предупреждали бабы, не лезь круглым брюхом вперёд, не токмо за себя одну в ответе…
И с третьей та же петрушка. Хоть и береглась, а всё равно не спасла.
Райбольница, операция. Докторша, очень хорошая, добрая, всё уговаривала не плакать, силы поберечь для малого, что дома остался. Кроме него, уж больше и не будет…
***
Ну, утряслось. Решили с Петей, что раз уж такое дело, значит, поднимем своего единственного. Чтоб, значит, бед не знал.
Пока платили в колхозе, работали там в полную силу. Как девяностые пришли и колхоз развалили, своим хозяйством зажили. Мясо-молоко городским во все времена сгодится. Вместе с Петей возили продукты на машине то в райцентр, то в город.
А тут ещё нефтяники рядом скважину открыли, стали вахтами наезжать. Обратно двигают домой, заранее заказывают, чтоб подвезли столько того и того. И не скупились, понимали, домашнее.
Словом, жили, не тужили. А с чего тужить-то, если руки работящие да горло непьющее.
Вот и сынок Виталик вырос. Школу окончил. Университет в Оренбурге. Да там и остался. Женился на городской. Хорошей такой девчонке из хорошей семьи. Та родня и с квартирой помогла. Ну, и у них с Петей было на то отложено.
Всё бы ничего, думала Надежда. Да только не торопились молодые с внуками. Приезжали к ним, весёлые, красивые. А спрашивала, - отвечали, дайте, родители хоть немного для себя пожить. За границу съездить. Мебель купить хорошую. Машину.
Только через три года после свадьбы и сподобились. Родили внука Павлика.
Как они с Петей радовались! Думали, теперь на всё лето приедут к ним на свежий воздух, дадут с внучком понянчиться.
Но и тут прогадали. Приехала Надежда, было, к молодым в город. Хотела помочь. Да что там помочь, подменить, дать выспаться, отдохнуть. А там уж та родня. Ну, им-то ближе. А дитё – одно на всех.
И ребята, вроде, благодарные, вроде, и рады. Но попросили родителей идти заниматься своими делами. И этих, и тех.
Ну, и правильно. Собрались вчетвером у сватов. Чай попили. Договорились, пока сами не попросят, не тревожить.
А ребята и не просили, сами справлялись. Внука привозили всего пару раз в году. И то ладно.
***
Тут как-то Петю прижало с сердечком. Не сильно, но доктор в районной больнице сказал, остаться и отдохнуть. И пришлось ей к нему ездить на перекладных.
Попала в тихий час. К мужу в отделение не пустили. Юркнула в какую-то дверь. А там диван под фикусом напротив большой палаты.
А в палате – детки. Много. И по возрасту разные. Какой-то малыш даже вместе с мамкой. Но есть и большие. Лет десяти. Такие славные. А самая красивая – русая улыбчивая девочка. Весёлая, живая. Чуть что не так у малышни, её кличут: «Настя!» Пойдёт, поможет, поговорит.
Долго сидела Надежда, не замеченная под фикусом. Пока на тот же диванчик не присела молодая медсестра. Ну, Надежда и не сдержалась:
- Какая девочка славная. Вон та светленькая. И не сказать, что больная.
- А она и не больная, - усмехнулась медсестра. – На передержке. Ну, на карантине. Её в наш районный интернат переводят.
- То есть как же, - растерялась Надежда. – Она что же, сирота?
И так ей показалось это несправедливо, неправильно. Девчонка-то вон тихая, добрая, домашняя. С маленькими нянчится. Помогает.
- Ну, мать у неё есть, - медсестра хитро посмотрела на женщину, словно оценивая. – Пьющая. Прав лишили. На другом краю области. Их потому и переводят подальше от своих районов, чтоб алкаши-родственники не претендовали. А то как перестанут детские платить, так и выпить не на что.
Медсестра снова внимательно посмотрела на Надежду.
- А вы что, хотите взять?
- Не знаю…
Она совсем растерялась. Никогда не думала, что будет такая возможность. И словно боясь расплескать свою мечту о нерождённой дочке, тихонько добавила:
- Я бы взяла. Всё равно дети в городе. Только мужа надо спросить.
Всю неделю, пока Петя не знал, как вырваться из своей «золотой клетки» домой, чтоб почистить хлев от навоза, Надежда приходила к Насте.
Сначала познакомилась. Фрукты принесла, которыми Настя тут же угостила малышню. Разговаривала с девочкой, сидя на том же диване под фикусом. Рассказывала об их с отцом деревенской жизни. О селе, о речке, о родных оврагах-перелесках. И уже в конце недели, перед самой Петиной выпиской, спросила неуверенно:
- Настя, а хочешь жить у нас? Дом большой. У тебя своя комната будет. Отец вон говорит, что всегда дочку хотел.
Настя упёрлась взглядом в пол.
- Тётя Надя, вы хорошая. Я бы к вам жить пошла. Вот только без Вики не могу. Подружка моя. Мы в интернате всё время вместе были. Её тоже скоро сюда привезут.
- Ну, и пусть вместе с Викой, - решила Надежда. – Где один, там и двое.
Вика оказалась с характером. Не как Настя, за словом в карман не лезла. Одна бы мать с ней и не справилась. Но тут помог отец. Увидел, как девчонка смотрит на его Ниву. Подрегулировал сиденье. И без слов протянул ей ключи. Дескать, сможешь?
Вика попыталась, заглохла, разозлилась. А потом уже вместе с отцом лезла под капот, крутила гайки. И аккуратно ездила по пустырю под отцовские короткие указания.
Девочки совсем уж прижились. И сын со снохой не были против официального оформления документов. Но перед самым ответственным моментом вдруг заупрямилась Вика.
Она ничего не объясняла, дулась, убегала. А потом призналась отцу, что в том дальнем детдоме остался её младший братик. И если она переберётся к новым родителям, то больше его никогда не увидит.
- Да давай и его сюда, - простодушно предложил отец на большом семейном совете.
И тогда разрыдалась Настя.
- А мой... там останется?... – сквозь слёзы выла она.
Родители не были готовы к тому, что у девочек где-то в другом районе оставались младшие братишки от беспутных мамаш и неизвестных отцов.
Посоветовались с Виталиком. Ни он, ни жена не были в восторге от перспектив всё разраставшейся семьи. Но возражать не стали. И даже обещали приезжать, помогать. Тем более что девочки подружились с Павликом. И носились с ним, как с младшим братом.
В районе их семью знали, уважали. Пошли навстречу, нашли обоих мальчишек. Но в детском доме, куда Надежда и Пётр приехали за ними, им предложили взять ещё одного. Всё-таки пятеро – уже многодетная семья. Будут льготы, будут выплаты. И пацанёнок пристроен в хорошие руки.
***
Следующие шесть лет они жили счастливо. По-настоящему счастливо, как она и хотела когда-то в юности. Дети любили её, как мать. Слушались Петра, как отца. Росли все вместе. Каждый занимался своим делом. Кто обед варить помогал, кто с хозяйством управляться, кто огород полоть.
Случались и ссоры, и обиды. Куда без них? Характеры у всех были разные. Бывало, и дрались, и мирились, и на рыбалку уходили без спроса. Но всё же старались не огорчать отца, не расстраивать маму.
В тот год она всё-таки пришла на приём к врачу. Петя настоял. Не выдержал её постоянных жалоб на головную боль. Ну, вот болела голова и всё тут. Уже и анальгин не помогал. А других лекарств в доме и не водилось.
Врач внимательно посмотрел на рентгеновский снимок и выписал направление в областную больницу на сложный аппарат, который просвечивал всё насквозь. В нём надо было лежать, как в гробу. Только что белом и чистом.
Городской доктор был недоволен.
- Опухоль, - припечатал он. – Надо оперировать. Но вы не беспокойтесь. На ваш район как раз есть квота. Запланируем на конец июля.
Она не знала, как сказать мужу и детям. Голова перестала болеть и стала предательски кружиться. И ещё эта слабость в руках. Неужели - всё?
Но Петя, как обычно, спокойно и уверенно объяснил ей, что, дескать, ничего не всё. И операции у всех сейчас проводят. Вон городские на год вперёд очередь занимают. А тебе – пожалуйста сразу. Даже и не думай о плохом, иди, готовь обед. А то мне сено надо привезти с делянки.
Что случилось потом, она так и не смогла понять. Петя, как всегда, перекидывал с мальчишками сено, запасаясь на зиму. Накрыл его брезентом, крепко, по-хозяйски обвязал верёвкой. Потом прилёг на сеновале и, вроде как, уснул.
Мальчишки пристроились рядом, шикали друг на друга, чтоб не мешать папе спать. Потом пытались его растормошить, разбудить. Но так и не смогли. Видно, на этот раз сердце дало сбой всерьёз.
***
После поминок вся семья собралась в большой комнате.
- Что ж делать-то? - растерянно спросила у детей Надежда. – Надо в хлеву прибраться…
- Я приберусь, - сказал Виталик. – Мальчишки помогут. Это не проблема…
И замолчал. И все затихли, понимая, что проблема совсем в другом.
- Мы тут посовещались с Ларисой, - сын кивнул на жену. – Решили, что пока переедем сюда. Я отпуск возьму. Потом, может, за свой счёт… Да вот и Николай к себе зовёт.
Он перехватил непонимающие взгляды и пояснил:
- Николай, мой одноклассник. Он теперь тут фермером. Ну, можно поработать и у него пока…
Вечером Надежда, как обычно, обходила детские спальни на втором этаже. У Насти с Викой горел ночничок.
- А я всё равно с ней не останусь, - мать узнала вечно рассерженный Викин голос, слышный через неплотно прикрытую дверь. – Раскомандовалась тут, тарелки ей жирные. Да на всех этих гостей никакого ферри не хватит. Я и так все руки себе обожгла, кипятком оттирала. У, крыса… Если с мамой что случится, сразу уйду.
Ей что-то тихо возражала Настя, подшмыгивая носом.
Надежда тихонько прикрыла дверь, подумав про себя, что девочкам уже почти 16. Им надо доучиться в девятом классе и сдать ГИА, чтоб поступить хотя бы в техникум. Как они его сейчас называют? Колледж?
Мальчишки дружно спали у себя вчетвером на двух двухъярусных кроватях, которые им смастерил отец. Они были почти что одного возраста, три её сына и внук.
На лестнице опять закружилась голова. Чуть не упала. Съехала вниз, держась за перила.
До их с Петей спальни надо было пройти коридором мимо застеклённой двери гостиной, где обычно на большом диване располагались на ночь гости. Оттуда тоже доносились тихие голоса сына со снохой.
- Я всё понимаю, Виталь, - слышался сдавленный голос Ларисы. – И работу можно бросить. И ребёнка из гимназии перевести в деревенскую школу. Я готова ухаживать за мамой. Я понимаю, что будет после операции… Не возражай. Я знаю. У меня бабушка три года после инсульта пролежала. Я буду ухаживать. Но эти… Ну, как ты себе это представляешь? Девчонка меня ни в грош не ставит. Такая наглая, беспардонная. Ей ведь слово не скажи, тут же и получишь назад. Стоило сегодня сделать замечание, так чуть матом не послала. Меня. За что?!
Сын что-то бубнил, похоже, успокаивал.
- И мальчишки… Они хорошие, конечно. Но такие… простые. Извини, но по сравнению с Павликом, просто глуповатые. И он, заметь, рядом с ними тут же забывает всё, чему его учили. Какой там английский! Математику и ту после здешнего пребывания приходилось повторять. И секция по плаванью коту под хвост…
Они заговорили тише, вероятно, боясь быть услышанными через стеклянную дверь. Надежда стояла в тёмном коридоре и боялась двинуться с места.
Голос сына был растерян. Он что-то повторял и повторял. Говорил монотонно, будто заученно. Казалось, что он и сам не верил в сказанное.
- Нет, - вдруг чётко произнесла Лариса. – Его не будет. Ты же понимаешь, что ещё один ребёнок здесь - полное безумие. Грудной. Вот в этой ораве…
Она говорила спокойно, будто механически, ровным бесстрастным голосом. И матери стало жутко от того, что она поняла, - невестка всё для себя решила и уже вынесла приговор. Приговор её внуку или внучке. В её, Надеждину пользу.
Она кое-как доползла до спальни и рухнула на их большую холодную кровать. И подняла голову, глядя на икону Богородицы.
«Господи, да что ж мне сделать? Как исправить? Ведь даже если удавлюсь, им уже не помогу. Никому».
В комнате было тихо, темно. Только мерцающий свет от лампадки отбрасывал блики по потолку. И ей казалось, что комната кружится вокруг неё, как звёздное небо в городском планетарии.
«Господи, - тихо всхлипывала Надежда. - Прости меня, Господи. Что же я натворила…»