Машина ухнула, как в яму. И дёрнула его нечистая свернуть на старую дорогу! Но ведь, судя по карте, она сокращала путь к озеру на тридцать километров. Вот и рискнул Саморуков.
Он попробовал ещё раз выехать из рытвин. Взревел мотор. Летит во все стороны грязь… Нет, не выбраться.
А уже и сумерки сгущались. Ветер веял в вершинах елей, раскачивал их, и они вздыхали тревожно. Дождь заморосил.
И тут увидел Саморуков впереди за стволами и ветками жёлтый огонёк. Что это? Деревня? Запер машину и пошёл на свет, прихватив рюкзак с продуктами.
Минут через десять он вышел к какому-то дому.
Уже вовсю грохотала гроза. Дом, освещаемый молниями, одиноко стоял на пригорке. Не было вокруг ни огорода, ни палисада. Узкая тропка вилась между кустов к крыльцу.
Саморуков осторожно поднялся по мокрым ступеням и постучал в дверь. В окно кто-то выглянул. Послышались шаркающие шаги, брякнула щеколда.
Сгорбленный белоголовый старик без слов пропустил Саморукова в дом. Дверь в избу была приоткрыта, и он пошёл на несмелый мерцающий свет.
На столе у окна горела свеча. Пахло горячим воском. Перед свечой лежала потрепанная толстая книга в чёрном переплёте.
- Заночевать бы мне, старик.
- Ночуй.
Саморуков разглядел его: мутно-голубые глаза, бородёнка, коричневая в чёрную клетку рубашка, застёгнутая на все пуговицы, штаны чёрные в валенки заправленные.
Старик вдруг взглянул на него пристально, и Саморуков, не ожидавший такого взгляда, поспешно отвёл глаза.
Комнатушка с окошком в две ладошки, лавка и лежанка с грязноватой подушкой и потрёпанным одеялом – вот что предоставил хозяин для ночлега. И на том спасибо!
"Приму-ка для сугреву", - Саморуков достал из рюкзака плоскую фляжку, потянул в себя коньячный дух. Несколько глотков – и сунул фляжку обратно.
Только сейчас он понял, как устал.
"Завтра надо будет узнать у старика, где можно раздобыть трактор…"
… И Саморуков не знал, пять минут он проспал или несколько часов. Встрепенулся, открыл глаза: старик стоял в двери, он держал горящую свечу без подсвечника, и горячий воск стекал ему на руку.
- Чего тебе, батя?
Но фигура старика начала расплываться, превращаясь в дымчатое пятно. Саморуков ущипнул себя за руку и потряс головой – видение не пропало. А за окном – гром, молнии, дождь хлещет по крыше…
Пятно начало снова сгущаться и приобретать очертания человеческой фигуры.
Она была в длинном розовом платье, с распущенными волосами, глаза её были закрыты, А когда она их открыла, Саморуков узнал… свою первую жену Марину, умершую три года назад.
Он почувствовал, как зашевелились волосы на затылке.
- Лёша, мне страшно за тебя, - вымолвила она. И в тот же миг фигура начала таять, светящееся облачко, будто отблеск свечи, поднялось вверх и исчезло.
За окном грохнуло, как из пушки. Саморуков попытался встать с лежанки и упал на пол, на колени. Заскрипел зубами, застонал, обхватил руками голову.
- Марина, да прости же ты меня!
… Вспомнилось:
- Лёша, отпусти меня домой, к маме, ради Бога. Не любишь ты меня, - просила Марина.
А он в ответ смеялся, балагурил, уверял в любви. А сам знал – врёт. Не отпускал, потому что… ну, глупо это! – без всякого повода от него уйдёт жена. Такая надёжная, хозяйственная…
А когда случилось несчастье – быстро, очень быстро он успокоился. Хотя всё сделал по чести – похоронил, плиту мраморную поставил…
Теперь вторая жена у него, Галя, ждёт ребёнка. Вроде, всё хорошо… Но вот просила она его не ездить в этот раз на рыбалку. А он поехал. Капризничает – решил. И поехал. Потому что хотелось ему так.
В темноте нашарил Саморуков рюкзак, достал фляжку, выпил и в сон тяжкий, глухой опрокинулся.
Очнулся. Вспомнил, что было ночью, схватил рюкзак – и за дверь.
- Старик, ты кто такой? Что ты тут делаешь?
- Делай, что решил, - был ответ.
И вновь Саморуков не выдержал взгляда.
… Он бежал через мокрую луговину и заросли ольшаника туда, где оставил машину. Да он эту машину сам вытащит! А не вытащит – пешком пойдёт, на карачках поползёт. Лишь бы скорее домой, лишь бы увидеть, что его Галя жива и невредима, жива и невредима…