Конкретных деталей нашего знакомства с Самуилом Ароновичем я сейчас уже не упомню, но точно могу сказать, что познакомились мы с ним в середине восьмидесятых – наши сыновья ходили в один искусствоведческий кружок, который функционировал при Эрмитаже.
Помню, я пришел за сыном, а ребята после занятий шалили, бесились, устроили настоящую кучу малу после лекции, и вдруг от этой кучи, настоящего клубка тел отделился всклокоченный подросток и, протянув руку, церемонно и вместе с тем открыто и приветливо представился.
В этом была такая подлинная интеллигентность, несмотря на весь комизм происходившего, что я помню этот жест и весь этот диалог уже больше тридцати лет:
- Миша Лурье.
- Очень приятно. Виталий Георгиевич. А где Егор?
- А вот Егор, - показал Миша на нечто, видневшееся в куче мале.
Миша с папой стали заходить к нам домой. Во время чайных посиделок мы нередко играли в различные игры, предполагавшие скорость реакции, остроту ума, эрудицию, и надо сказать, Самуил Аронович здесь был совершенно недосягаем.
Можно, пожалуй, сказать, что мы дружили семьями. Во всяком случае, однажды Самуил Аронович и Эльвира Николаевна доверили мне сына: мы с Егором и Мишей отправились на машине в Эстонию, добрались до Таллинна, там, по словам С. А. Лурье, нас должен был приютить один из его приятелей, но что-то с приятелем произошло, сейчас уже не вспомнить, что именно, и в итоге мы ночевали в палатке на окраине города, что, кстати, нам всем очень понравилось.
Периодически я захаживал к Самуилу Ароновичу в журнал «Нева», и, имея возможность наблюдать его за работой, внутренне радовался: было видно, что он на своем месте, что это его жизнь, дело, для которого он предназначен. Ему нравилось вникать в чужой текст, открывать новых авторов, работать с ними…
И вместе с тем ощущалось, что он находится если не во враждебном, то, во всяком случае, не очень дружественном окружении. Более тридцати лет проработав в журнале «Нева», получив признание коллег, среди которых и Довлатов, и Бродский, и Лидия Чуковская, и Л. Пантелеев, который назначил Лурье своим душеприказчиком, Самуил Аронович только под конец возглавил отдел прозы журнала, где столько лет трудился. Не сильно впечатляющая карьера для человека, столь профессионально и тонко разбиравшегося в литературе.
В конце восьмидесятых я открыл кооператив, занимавшийся в том числе курьерской рассылкой почтовой корреспонденции. «Кооператор» в те годы было едва ли не синонимом слова «жулик», чему, надо сказать, были основания. Среди тех, кто занялся в позднесоветское время, когда это стало официально позволено, бизнесом, было много самых разных людей, в том числе с очень сомнительной репутацией. И я представлялся при знакомстве: «Кооператор», - не без вызова: мол, да, у меня свой бизнес, я честно веду дела, и своего занятия не стыжусь.
Самуил Аронович, зная, разумеется, о метаморфозах моей профессиональной жизни, относился к моему кооператорскому чину, уважительно, несмотря на то, что работал совсем в другой сфере. Променяв прочное положение ученого и преподавателя вуза на сомнительный в чьих-то глазах статус предпринимателя, я нисколько не упал в его глазах.
А ведь многие тогда всем своим видом показывали: с деканом и доктором наук они бы с удовольствием пообедали, а с «ларечником» - никогда.
В его отношении ко мне не было, повторюсь, никакого предубеждения. Он в отличие от своего брата литератора-интеллигента смотрел на мое барахтанье в волнах бизнеса без всякой спеси, более того, с подлинным уважением: человек уже в немолодом возрасте рискнул, взял на себя всю полноту ответственности, резко вывернул руль... И я в очередной раз убедился не только в его уме, лишенном каких бы то ни было общественных предрассудков, но и в других его совершенно замечательных человеческих качествах.
Более того, он даже был готов чем-то помочь мне в «бизнес-проектах». Так, скажем, для деятельности компании «Экспресс-почта», которую я возглавлял, местоположение журнала «Нева», его помещения, многие из которых уже пустовали в то время, были очень удобны.
А я в свою очередь мог предложить журналу, который в то время уже откровенно бедствовал, канцелярские товары, услуги по доставке корреспонденции, рекламу и другую помощь. В общем, это была игра с положительной суммой. Тут выигрывали все.
И Самуил Аронович, когда я изложил ему свои соображения, горячо откликнулся и вызвался помочь, ничего для себя, естественно, при этом не прося.
Из его бесед с главным редактором и директором, впрочем, ничего не вышло, в чем он мне смущенно признался, но его открытость и бескорыстная готовность поддержать товарища в его начинаниях и сегодня, спустя столько лет, вызывает у меня чувство самой острой признательности.
Я продолжал захаживать к нему на работу, и с каждой нашей встречей - и на работе, и в неофициальной обстановке за рюмкой чая, у меня все больше складывалось ощущение, что он спешит, торопится сделать как можно больше в своей профессии. Если он и менялся в жизни, то, пожалуй, только в этом – меньше тратить себя на ни к чему не обязывающее, праздное, если угодно общение, даже с симпатичными людьми. Видно было, что покидать свой рабочий стол ради беседы со мной он не хотел, несмотря на всю его приязнь ко мне. («Приязнь», кстати, это именно его, Лурье, слово, которое мне очень нравится, во-первых, из-за его точности, во-вторых, из-за того, что он так и надписал мне книгу «Литератор Писарев»: «С приязнью»).
Причина и природа симпатии ко мне, кстати, до сих пор не очень мне ясна. Ведь я не был человеком литературы подобно тем, кто окружал его. Возможно, дело в том, что в своем кругу ему было не очень радостно. Во всяком случае, мне не кажется, что пребывание в «Неве» в последний период его работы там было ему в удовольствие. Это чувствовалось в мимике, в интонации, с которой он говорил о своей работе, о начальниках.
Я был на многих публичных выступлениях Самуила Ароновича и видел, с каким интересом, с каким нетерпением ждали в зрительном зале именно его выступления. Посещая разного рода презентации, конференции и прочие публичные мероприятия, многие ходили «на Лурье». Его поклонников, каковых было немало, подкупало не только глубокое содержание его речей, но и их форма: безупречный русский язык, отточенные фразы, афористичные формулировки, весь его облик, страсть и вместе с тем изящество... Никому не в обиду, но я видел, когда после очень достойных и в высшей степени знающих людей слово предоставляли Лурье, и зал преображался и весь обращался в слух, люди толкали друга локтями: Лурье, Лурье, сейчас будет Лурье, - проносилось по залу.
Тут было много чего кроме собственно мысли. Он был высок, строен, широкоплеч. На него как на оратора было, в конце концов, приятно смотреть.
Что касается произведений Самуила Ароновича, то, на мой взгляд, на взгляд человека, который на литературу смотрит не изнутри как профессионал, а извне, как заинтересованный наблюдатель, - главное, что отличает его тексты – это совершенно блестящий язык с огромным словарным запасом.
Второе - темперамент. Его тексты очень горячи, и думаю, что это не только врожденное свойство их автора, но и следствие того, что если не почти всю свою творческую жизнь, то многие десятилетия он провел в эпоху так называемого застоя, когда поощрялась позиция «сиди тихо и не высовывайся». И его темперамент искал выхода на бумаге.
И третье, тоже очень важное, - твердость в принципиальных для него вопросах.
Самуил Аронович не был успешным человеком в том смысле, какой это обычно вкладывается в это понятие. У него не было машины, он не был богат; наверное, и не всегда мог финансово помочь близким, как того бы сам хотел...
Обманывали его бесчисленное количество раз. Я помню, как с ним всё никак не могли расплатиться за какие-то занятия, а он ездил куда-то на окраину города за этими копейками и неизменно утыкался в закрытое окно кассы, в которой, - какая неожиданность - всё не было денег, и продолжал читать лекции: ну как же, люди ведь придут…
Но в нём было то, чего не было во многих из нас, из тех, кто его окружал, из людей нашего поколения. В нем была принципиальность и бескомпромиссность – при всей его внешней мягкости, доброжелательности и интеллигентности.
Я всегда старался жить в соответствии с правилами, в которых был воспитан родителями. Но с другой стороны, я находился в постоянном искушении: нарушить – слегка - эти правила и получить те или иные блага, реализовать какие-то возможности... И так делало и делает 90 процентов наших знакомых, может быть, даже 95.
Я в своей жизни много раз слышал, и слышу сейчас: «Своя рубашка ближе к телу», «Рыба ищет где глубже, а человек где лучше», «Жизнь – искусство возможного» и прочие афоризмы житейской мудрости. Мол, всех интересует только собственная выгода; все делают так, как им удобнее и т.д. Когда я слышу такое, мне хочется возразить: нет, не все. Я знаю человека, который является исключением, кто перед искушением мог устоять.
Пример Самуила Ароновича Лурье, его бескомпромиссность, явленная в том числе и в публицистике, была примером гражданского поведения и для меня, и для моих знакомых. Про таких, как он, могут говорить: недоговороспособен, но мне кажется, именно в этом и ценность таких, как Самуил Аронович – стоять на своем, утверждать те ценности, что для тебя важны.
И еще и поэтому его помнят, любят, читают и перечитывают.
Об авторе: Виталий Георгиевич Сирота - профессор, доктор географических наук. В 1960-е годы - студент физического факультета ЛГУ, в 1970-1990-е - преподаватель Гидрометеорологического института в Ленинграде-Петербурге.
Основатель первой в Советском Союзе частной почтовой компании.
Автор книги мемуаров «Живое прошедшее» (СПб.: Гуманитарная Академия, 2015).