Старый мастер не чувствует тяжесть времен
Часовщик за работой в думы вновь погружен
Надо снова отладить часов механизм
Шестеренки, пружинки - как живой организм.
Постучали в окно, мастер старый открыл
И ему господин один так говорил:
- "Ты бездельник и лгун, и работу свою
В срок не выполняешь, я тебе говорю".
На город спустился холодный туман
Воля чужая, пороки и горести.
Сбылось предсказание, мастер не забывал
Тех, чьи пороки довлеют над совестью.
Город травил каждый день старика
Он исхудал, задрожала щека
Взяв инструмент, к башне он зашагал
И над часами заклятье читал.
На город спустился холодный туман
Воля чужая, пороки и горести.
Сбылось предсказание, мастер не забывал
Тех, чьи пороки довлеют над совестью.
Утром все жители стали седы,
Прощенья просить - один шаг до беды
Они бы могли от проклятий спастить
Но мастер отдал часам свою жизнь.
Полдень пробьет - в день двадцать лет
Проходит лишь миг - а живых уже нет.
Седыми ходят люд и их дети
Злобу по улицам носит здесь ветер.
Старый мастер не чувствует тяжесть времен
Часовщик за работой в думы вновь погружен
Надо снова отладить часов механизм
Шестеренки, пружинки - как живой организм.
Постучали в окно, мастер старый открыл
И ему господин один так говорил:
- "Ты бездельник и лгун, и работу свою
В срок не выполняешь, я тебе говорю".
На город спустился холодный туман
Воля чужая, пороки и горести.
Сбылось предсказание, мастер не забывал
Тех, чьи пороки довлеют над совестью.
Город травил каждый день старика
Он исхудал, задрожала щека
Взяв инструмент, к башне он зашагал
И над часами заклятье читал.
На город спустился холодный туман
Воля чужая, пороки и горести.
Сбылось предсказание, мастер не забывал
Тех, чьи пороки довлеют над совестью.
Утром все жители стали седы,
Прощенья просить - один шаг до беды
Они бы могли от проклятий спастить
Но мастер отдал часам свою жизнь.
Полдень пробьет - в день двадцать лет
Проходит лишь миг - а живых уже нет.
Седыми ходят люд и их дети
Злобу по улицам носит здесь ветер.