Из неопубликованной книги "Земной поклон"
У каждого, кто жил в те годы, своя память о войне: кто-то воевал с первого дня, кто-то был призван в армию в конце войны, кто-то работал на оборону страны в тылу, чье-то детство пришлось на те тяжкие годы…
- Не было у нас детства, не было… - глухо, будто с трудом из себя слова выталкивая, говорил Николай Прокофьевич Тарасенко. С видимым трудом, но начал рассказ, потихоньку, вроде, и разговорился…
- Я родом из Днепропетровской области, наша деревня в тридцати километрах от Кременчуга. Родился в феврале тридцать седьмого. Семья кулака, - Николай Прокофьевич невесело усмехнулся. – А какие там кулаки…Дед мой воевал еще в Первую мировую, пулеметчиком был, тайком показывал мне Георгиевские кресты, три или четыре было, а их просто так не давали. Вот за такую службу и был наделен от царского правительства землей, да лошадьми. А вообще-то дед бондарем был, хорошие бочки делал. Отец плотничал. Вот их уже в тридцатые годы и раскулачили. Деда и отца – «забрали». Говорят, чекист хороший попался – вскоре их выпустили… Нас, детей, у отца с матерью было пятеро: две сестры старшие, потом брат, потом я и самый младший с тридцать девятого года.
Я, конечно, смутно помню начало войны…Многое знаю только по рассказам матери… Отца взяли на фронт сразу же, как только началась война. На семерых выдали одну винтовку и горсть патронов. Конечно же, вскоре, возле города Хорола в Полтавской области, он и попал в плен.
Лагерь военнопленных, в который попал отец, располагался в Кременчуге. Когда он бежал из лагеря и появился дома, вся спина его была исполосована – конные немцы плетями гнали их в лагерь… Мама тогда от кого-то узнала, что он в лагере, собрала продукты – сало, мед – и поехала его «выкупать».
Но получилась так, что когда она приехала в Кременчуг, отец уже бежал из лагеря. Пленных немцы не кормили, а выгоняли в кукурузное поле, и они ели початки. Однажды отцу и удалось бежать с этого поля. По нему стреляли, но, к счастью, не попали. В селе, куда он пришел, его сразу же арестовали, и местный староста, усадил его в телегу и повез обратно в лагерь, а за селом, на берегу Днепра сказал: «Вон, в камышах дед на лодке, он переправит тебя на тот берег…» Так отец и сбежал.
Явился он в деревню. А у нас уже немцы стояли, их штаб располагался в доме через дорогу от нашего… Вообще, немцы очень быстро тогда наступали. В нашей деревне они уже в июле были.
Позже, появился в деревне и дядя Демьян (брат матери), тоже красноармеец, он еще и в финскую воевал. И никто на них не донес – народ в наших местах дружный. Были, конечно, и полицаи. Был староста, который все знал про отца и дядю, но донести на них немцам, видно, боялся. Староста тот – негодяй из негодяев (при советской власти был председателем сельсовета), говорил, бывало: «Скорее, у меня на ладонях волосы вырастут, чем русские вернутся».
Был случай, когда староста пытался отца в полицаи завербовать, мол, сын кулака, дак… С немцем приходил. А отец им – отстаньте, я плотник. Исполосовали его кнутом, но так и ушли, ничего не добившись…
Так мы и жили под немцем до осени сорок третьего года. Кое-какие запасы у нас были, да коровенка – тем и кормились. Немцы нас не касались, не скажу, чтобы сильно бесчинствовали. Но в центре деревни висела бумага о том, что за убитого немецкого солдата будут расстреляны сто местных жителей.
Партизан в наших местах не было. А вот разведчиков мы, мальчишки, сами видели: двое – мужчина и женщина, у них даже гимнастерки под верхней одеждой были, понаблюдали за штабом немецким и ушли в овраг… Был еще один, ходил по деревням, все дурачком прикидывался, когда немцы ушли, он появился у нас в деревне в форме капитана. «Вот тебе и убогий», - сказала бабушка.
Осенью сорок третьего началось отступление немцев. Отступая, они выселяли и гнали с собой жителей деревень по Днепру. Всю нашу деревню гнали в повозках, запряженных быками, и пешком. Видимо, как живое прикрытие. Когда пролетали наши самолеты, женщины махали платками, и нас не бомбили. Отбила нас Красная Армия уже в Кировоградской области.
Отправили нас домой, а там – войска идут, танки, кругом трупы, деревни почти нет – все сгорело. Целый день мы просидели в поле, пока через деревню шли войска.
Войска еще долго шли через деревню – волна за волной. Однажды предупредили – прячьте все, штрафники пойдут. Бабка с матерью и ночевали с коровой в обнимку…
Полицаи немцам стали не нужны, их сразу же всех и арестовали, как наши пришли. Староста сам отравился (тот, что был когда-то председателем сельсовета), в соседней деревне женщины полицая граблями да вилами забили…
Как только нас освободили, так отца сразу снова призвали в армию. Прощались мы с ним рано утром – на руки всех по очереди взял, к потолку поднял и ушел. Матери сказал (она уж потом рассказывала): «Если попаду опять в плен – застрелюсь».
Отправили их на переформировку воинских частей. И бросили под Умань, там попали они в котел. Там, видно, и погиб. В сорок третьем году.
Дядю Демьяна, тоже призвали. Он еще возвращался домой в отпуск по ранению. Потом снова ушел на фронт, и уже из Австрии пришла на него похоронка.
У матери три брата погибли – дядя Демьян в Австрии, дядя Михайло на Висле и дядя Ваня – матросом был, с Дальнего Востока их под Сталинград кинули. Всех оплакали…
Это было страшное время, когда начали приходить похоронки – вой по деревне стоял. Из нашей деревни почти все мужики погибли, а ведь около четырехсот дворов было… Человек пятьдесят, может, вернулось, и те все калеки.
Получили и мы извещение о том, что отец пропал без вести. Мать долго надеялась, что, может, жив… Бывало, возвращается какой-нибудь инвалид домой – все к нему: как там? не видел ли моего?.. Мать тоже… Да где там жив… Скольких один Днепр похоронил – и все «без вести».
Наша деревня в пяти километрах от Днепра, мы раз на берег прибежали, а там, как ледоход: сначала в темно-серых шинелях плывут – наши, потом в шинелях мышиного цвета – немцы. А сколько же их на дно ушло!..
Страшное было время… Пошли мы, мальчишки, в поле, чего-нибудь съестного поискать (все запасы зерна после освобождения сразу были добровольно-принудительно изъяты в фонд обороны, оставили по пятнадцать килограммов на человека). Вот пошли, а там… наших-то бойцов сразу похоронные команды хоронили, а немцы – как снопы, так и лежали. Потом их старшие ребята и женщины зарывали в бывших окопах и блиндажах.
Нас, малышню, отправляли ловить сусликов (их ели), собирали мы медь от снарядов, постарше – помогали работать в поле. Не было детства… Оружия, боеприпасов много было кругом. Развлекались мы тем, что доставали из мин бездымный порох. Сколько мальчишек подорвалось! Погибали мои друзья, пальцы отрывало…
В поле за деревней, на горушке, стояло штук десять наших разбитых танков. Мы ходили там с сумками противогазными собирали медь от разорвавшихся снарядов и потом сдавали ее в магазин. Приехал потом мужчина, резал те танки автогеном. Резал и плакал. Обгоревший весь был, лица не было, зубы железные. Я, говорит, ребята, вот в этом танке горел…
Вскоре после освобождения начали восстанавливать колхоз: пришли там с войны два мужика израненных, да раненую лошаденку поймали в овраге, то ли наши бросили, то ли немцы – вот с этого и начинали. А, в основном, все на бабьих плечах…
В школу я пошел, когда мне уже десять лет было – до этого у нас не было учителя. Вместо чернил сажу водой разводили. Бумага – та, что немцы в штабе побросали. А если контрольная – листок со штампом давали – так не дай Бог его испортить.
Самые голодные годы были – сорок пятый, сорок шестой. Все запасы кончились, а еще и засуха… Да к тому же появился в наших местах тиф. Наш дом эта беда обошла – все дети выжили, выросли…
Жили, конечно, очень бедно. Какое-то было там пособие за отца, а в колхозе «за палочки» работали. А и на трудодни ничего было не получить. Полотно делали сами из конопли и шили одежду. Однажды, то ли в сельсовете, то ли в школе – сестре платьице выдали, а нам, парням, на троих – пару ботинок. Американских. Неделю мы к ним и не притрагивались. Потом старший брат, надел, в школу сходил, пришел домой – плачет. Они, наверное, были сделаны из бумаги, разбухли, еле стянули с ног.
Я закончил семь классов и пошел работать в МТС, в тракторную бригаду. Долго еще после войны очень трудно жили, впервые хлеба вволю поели уже в пятидесятых годах…
Вот такая судьба мальчишки военного времени, такая память… В пятьдесят седьмом году Николая Тарасенко призвали в армию, службу начинал, между прочим, в Германии. А затем и вся дальнейшая жизнь Николая Прокофьевича была связана с армией. Так волею судьбы и армейского начальства и в наши Вологодские края попал, да здесь и осел, уволившись из армии в восемьдесят третьем году прапорщиком. Жена у ветерана из Огаркова, там и живут теперь. Сын работает в городе, дочь в магазине в Харычево, внуки…
Родная деревня Николая Прокофьевича нежданно-негаданно оказалась «за границей», но связь с родиной он, конечно, не теряет. Там, на Украине, еще живут сестра и брат, племянники в родной деревне фермерствуют. «В последний раз был на родине с дочерью четыре года назад, - вспоминает Николай Прокофьевич. И снова память уносит его в давние годы. - Обидно слышать, как сейчас на Украине Бандеру восхваляют. Это был самый настоящий палач. Я помню, как к нам с Западной Украины переселяли семьи фронтовиков, чтобы спасти их от бандеровцев. До пятидесятых годов они там бесчинствовали: убивали учителей, красноармейцев…»
Наверное, Николаю Прокофьевичу трудно было вспоминать. Тут слушаешь, записываешь, и то сердце сжимается. А он-то ведь все это пережил, и всю жизнь с памятью о военном детстве прожил…