День Победы — уже не тот праздник, что был пятьдесят, тридцать, даже пятнадцать лет назад. Время бежит, год от года нас уносит его течением все дальше от страшных военных лет, и это, безусловно, к счастью. Для наших детей война — это что-то из далекого прошлого, а значит, не такое грозное, чуть менее священное, неоднозначное.
Когда мы были детьми, война была ближе. Теперь, когда мы сами стали родителями, наши дети показывают нам, что войне можно не только ужасаться, но и осмысливать ее, и недоумевать о ходе событий, а может быть, и забывать ее, как затянувшуюся рану.
Я записала мысли сегодняшних детей о войне, сказанные случайно, мимоходом, не в микрофон и не в программном сочинении. С их помощью можно почувствовать, как удаляется от нас время войны и как наша память о ней преломляется в сознании нового поколения.
«Я привыкла, что, когда речь заходит о войне, мама говорит спокойно, а когда пытается напеть песню «Еще немного, еще чуть-чуть» или «Бери шинель, пошли домой» у нее голос очень страшно дрожит, как будто с ней случилось что-то плохое. Поэтому я с детства боюсь военных песен. Наверное, есть и веселые, но настоящие военные — это те, от которых плачут».
Даша, 11 лет.
«Когда дедушка был жив, он в День Победы вел себя как в обычный выходной. Никуда в центр не ездил, ни с кем не встречался, тем более ни на какое кладбище… Только надевал чистую рубашку, пиджак и шел со мной гулять в парк. Пару раз я пробовал его расспросить о войне, когда в школе задавали, но он говорил очень мало и всегда заканчивал словами: “Главное, что все это в прошлом!”».
Володя, 16 лет.
«Ужасно не люблю стихи о войне. Нам сейчас в школе надо учить и обязательно читать у доски, а я стараюсь сделать все, чтобы меня не вызвали. Мне почему-то кажется, что это стыдно. Как если на дороге авария, лежит человек мертвый, а ты вдруг остановишься и будешь глазеть».
Варвара, 12 лет.
«Я помню, как в детском саду нас водили каждый год возлагать цветы к памятнику трем летчикам, которые разбились во время войны у нас в районе. Мамы из родительского актива приносили охапку красных гвоздик, нас строили парами, давали каждому по цветку и вели к памятнику. Это было шикарно: вдруг в обычный день выйти за пределы садика, а еще погода хорошая, листочки на деревьях. Идти было минуты три, но мы шли минут десять, то и дело останавливаясь для переклички. Потом каждый подходил к памятнику, клал цветок на камень, потом нам читали фамилии, высеченные на камне, потом нас долго фотографировали. Один раз мы с мамой шли вечером из детского сада мимо этого памятника и видим, что вокруг него огромная куча гвоздик: после нас, кажется, все группы всех детских садов успели прийти и положить цветы. Ужасная охапка, уже вялая, и ее дворники собирают в черный мусорный мешок. Кажется, я сказал маме, что вот как жалко цветы, а может быть, она сама мне сказала: «Видишь, люди уходят в землю, и цветы уходят в землю». И тогда в первый раз я ощутил, что День Победы — это что-то такое, не очень веселое».
Артем, 10 лет.
«Честно говоря, День Победы — это очень скучно: ходишь за руку с мамой по улицам, которые битком набиты людьми, и со всех концов улицы то и дело начинают петь «Катюшу». Ну почему обязательно «Катюшу»? Терпеть не могу эту песню».
Катя, 8 лет.
«На День Победы к нашему районному Дому культуры каждый год привозят выставку всяких снарядов, пистолетов, касок и других штук, которые откопали там, где шли бои. Я это обожаю: можно все потрогать руками, даже бомбы обезвреженные. И лазать на танки люблю в Парке Победы. И мне кажется, самое главное, что мы тогда все-таки победили. Остальное тоже важно, но не очень».
Сережа, 8 лет.
***
Мы стоим на пороге 2020-х годов: последний снаряд Великой Отечественной войны отгремел больше семидесяти лет назад. Наше поколение уже не застало саму войну, но многие из нас имели возможность узнать о ней от непосредственных участников и свидетелей, а ещё все мы смотрели военные фильмы и читали книги. А что наши дети? Они знают о войне только то, что рассказали и показали им мы и наши родители. Для сегодняшних десятилетних 1945 год мало чем отличается от 1812: было, горело, громыхало, но все это в далеком прошлом.
Это хорошо или плохо?
Вопрос философский, но, наверное, скорее хорошо. Чем дальше от кровавого ужаса и боли целых народов, тем все же лучше.
Что нам, родителям, с этим делать?
Допустите мысль, что наши дети относятся к Великой Отечественной войне не совсем так, как мы. Где-то чуть легче, где-то чуть циничнее, а где-то наивно и «киношно». Это их право. Нет, они не бессердечны, их отстраненность — это не черствость, а признак заживления гигантской поколенческой раны, которую оставила война.
Вас удивляют взгляды сегодняшних детей на военные годы и на День Победы?
В любом случае, это не должно возмущать или огорчать. Уроки памяти и патриотизма в школе и детском саду не могут кардинально изменить ситуацию, ведь дети чувствуют только то, что для них осязаемо.
***
С давних времен у меня сохранились воспоминания еще троих детей. Это не слова из книг, они не звучали в хрониках, хотя за прошедшие семьдесят с лишним лет в них прозвучали десятки и сотни очень похожих голосов. Когда я записывала за этими детьми, им было за 80. Их слова о войне — совсем другие слова. Или нет?
Ирина, в 1945 году исполнилось 14 лет:
«Три года мы жили в эвакуации в деревне. Ходили с сестрами каждое утро на поле собирать конский щавель: корзинка на веревке, веревка режет шею, хотя корзинка совсем пустая и почти ничего не весит. Собирали, пока не наполним более-менее, приходили домой, и мама варила зеленый борщ. Из крапивы, щавеля и лука — и все приговаривала, что это такая вкуснота, настоящий деликатес, лучшая еда из ее детства. Лучшая-то лучшая, но если есть его и только его три месяца подряд… Вот мы поедим, посуду сполоснем и идем снова: надеемся, что за полдня листочки отрасли. И убеждали друг друга, что да, смотри-ка, щавель поднимается как на дрожжах. А домой во второй раз идешь уже еле-еле: щи-то пустые, сил немного прибавляют. Все лето мы поле выщипывали вместе с другими детьми: щавель так и не вырос большим».
Ольга, ее сестра, в 1945 году исполнилось 9 лет:
«Я никогда не забуду тот день, когда объявили, что победа. Мы тогда уже вернулись в Москву, жили в своей старой комнате. Мама пришла домой и спрашивает: «Чего вы тут сидите?» А мы с сестрой сидим за столом и пишем в тетрадях (мама настаивала, что война не война, а мы должны учиться и старательно готовить уроки). Вот она спросила и молчит, улыбается, потом снова спрашивает: «Что сидите, победа же!» Мы, не сговариваясь, все втроем выскочили на улицу, в чем были — не помню, может быть даже не переобулись. А когда выскочили во двор, мне показалось, что какая-то сила как будто всех людей вытаскивает из домов: наши соседи выбегали из подъездов, смеялись, хохотали, обнимались, шли куда-то гулять, куда глаза глядят, собирались в какую-то невиданную демонстрацию. Мне кажется, тогда весь город вышел на улицу. И мы гуляли до поздней ночи и всем встречным говорили: «Победа!» И нам говорили: «Да, победа». И больше ничего.
Юра, в 1945 году исполнилось 8 лет:
«Мы жили в деревне, и мама моя все время говорила: «Какое счастье, что мы успели уехать!» Потому что в городе был голод, а в деревне всегда можно поесть. Молоко было, масло, мясо даже — ну, то есть жир. Его запасали: топили в печи, сливали в банки и ставили в погреб. Мама очень боялась, что я буду голодный, поэтому в кашу мне всегда клала этот жир, я его с тех пор ненавижу. А еще мы один раз немца поймали. Дети поймали! Нам родители строго-настрого запрещали бегать к железнодорожному мосту, ну, мы, естественно, туда бегали почти каждый день. Один раз смотрим: по мосту идет какая-то незнакомая женщина. В платке, юбке. И идет как-то странно. Мы позвали старших, они эту женщину задержали — а это оказался переодетый немецкий разведчик. Шел к мосту разузнать что-то. Самое страшное было — решиться позвать родителей. Это же означало — признаться, что мы бегаем к мосту смотреть, как грохочут товарные военные поезда. Мне было 6 лет…»
***
…Война давно закончилась. Она уже может не вызывать страдание у детей сегодняшних, и все равно немного болит — через нас, родителей. Через наш страх, наш опыт, наше восприятие.
А если честно, то, кажется, не так уж велика разница между детьми сороковых и детьми две тысячи двадцатых. Взгляды и тех, и других устремлены в будущее, они готовы забывать плохое, цепляться за хорошее. Все они обладают огромным желанием жить. Пусть не будет больше войны — никакой и никогда.