Из книги "Написано лапой и хвостом".
Что и говорить, без собаки человек запросто пропасть может, а то и без жизни остаться. Однажды наши волки чуть человека не загрызли. Хорошо, собака с ним была, защитила, против четверых волков насмерть выстояла. Готова была своей жизнью пожертвовать.
Мне эту историю волки рассказали. Помню, прибежал я тогда в лес, а наши какие-то странные и задумчивые. Как будто некое откровение получили…
Охотник этот в верховьях речку Нюнельгу переходил. Она там бурная, порожистая, вся в огромных валунах, через которые вода перекатывает. И вот переправлялся он по этим осклизлым камням и оступился. Нога соскользнула с голыша, и он боком прям на камень упал, тут же его и течение подхватило. От удара бедро с осколками сломалось. Жуть, да и только. Из бурной речки ему удалось кое-как выбраться, только и ружьё, и рюкзак утопил, спички промокли.
Такая беда, что хуже не придумаешь. Один в глухой тайге, до ближайшего жилья десятки километров, да ещё перелом бедра… Даже с костылём не походишь, потому что колено подогнуть нельзя, да и боль страшная от трущихся осколков, и сил нет. Только ползком. Минусовая температура, а одежда вся мокрая. И спичек нет, чтобы костёр разжечь. Одна только надежда, что собака рядом. Мечется возле хозяина, то в щёку лизнёт, то лапой потормошит.
Наши волки в том краю случайно оказались.
— И как вас в такую даль занесло? — спросил я.
— Да слух пошёл, что стая Мельтеша распалась, — сказал матёрый Рокот. — Перегрызлись все. Теперича вроде как ничейная земля. Ну, мы и проверили… А дичи там полно — глаза разбегаются.
— Что же вы тогда к человеку прицепились?
— Так за дичью бегать надо. А тут на издыхании, раненый ползёт, обречённый… А волки раненых не бросают… Мы санитары леса, понимать надо… Нельзя, чтобы кто-то мучился…
— Вы что, правда хотели человека съесть? — ужаснулся я.
— А чего на него, смотреть, что ли? Мясо на дороге не валяется. Он бы так и так не выжил. Собака нам помешала, а то бы мы его быстро оприходовали.
Я не стал спорить, а решил рассказ дослушать.
— Мы его сразу трогать не стали: думали сам дойдет… — говорил Кривозуб. — То он в беспамятстве лежит, бредит чего-то, то ползёт с воем. Собака нас давно почуяла, рычит, далеко не отходит от хозяина. В одни раз мы подступились совсем близко, окружили, как полагается. Она заслонила и не отступается. Я ей говорю: «Ступай, милая, не тронем тебя. Нам твоего человечка достаточно… Мы лишнего не берём. Что ж мы, варвары какие-то…» А она — ни в какую! Рычит и скалится. На смертную схватку настроилась. Глупая. А у человека окромя ножа никакой защиты. Ружья нет. Ну, ещё палку заострил, тычется ею. Смех один. Ругается чего-то там. Обзывает нас последними словами. Будто мы враги какие-то… А всё одно жалкий какой-то, уже нет той спеси и великой человечьей гордыни, когда ружьишком поигрывают.
В тот раз мы их трогать не стали. Уж больно собака решительная была, яростно человека защищала. С ней бы мы легко справились, да как-то зазорно через такое мужество переступать. Не часто видишь, когда кто-то готов за другого жизнь отдать. Обычно все друг за дружку прячутся: мол, не меня — его бери, а она не бросила в беде; словно мать, своё дитё защищала. Такое достойно уважения, да. А стала бы шкурку свою спасать, мы бы её мигом прикончили.
Кривозуб чуть помолчал, задумчиво опустив голову, и продолжил:
— Да уж, поставила нас в замешательство. Отступили пока. А он до скальника дополз и там спрятался. Собака его туда привела. Забился под скалу в расщелину и от боли хрипит. А собака его мечется и скулит, помочь как, не знает. Смотрим, а он уже совсем обезумел. То в глазах только боль и отчаяние, а тут пристально за собакой наблюдает, безумными глазами ворочает. Потом чего-то там прохрипел, знать, подозвал собаку свою, обхватил её за шею, к себе притянул. А другой рукой уже и нож тянет. Ну, думаем, ясное дело, проголодался… Сколь он там, дней пять полз? — обернулся Кривозуб к волкам.
— Да где-то так, не меньше, — гаркнули те.
— Вот, пять суток. Оно, конечно, брюхо терпеть не любит, голод любому разум мутит. Но мы и по неделе голодаем, и по две — и ничего, друг на дружку не заримся.
— А дальше-то что было? — нетерпеливо спросил я.
— А чего дальше-то… Эта собачка и не сопротивлялась. То ли беды не чуяла, то ли покорность у вас такая, глупая. Доверчиво прижалась к нему… видать, согреть его пыталась. А он уже и к гортани нож приставил… — вожак замолчал и манерно зевнул.
— Неужели зарезал? — с придыханием спросил я.
Кривозуб молчал.
— Вы вмешались? Вы спасли собаку?
— Кого, собаку? — поморщился он. — А с какой стати нам её спасать? Да мы только обрадовались! Человек так и так не жилец, ему, может, часы оставались, а с собачкой нам ещё повозиться бы пришлось. Рослая из себя, так просто бы не далась. Гляди, ещё и травму бы кому нанесла. А тут сам человек её порешил… Два блюда, и бесплатно…
— Значит, всё-таки порешил… — тихо сказал я и опустил голову.
— Да ладно, батя! Коляша сейчас расплачется… — вмешался Шевелец, брат Серомашки. — Жива эта собака, жива. И человек тот тоже жив… наверно. Он чего-то нож из руки выронил, уткнулся собаке в бок и заплакал.
Я радостно вскинул голову. Словно гора с плеч свалилась.
— Шеви, скажи, пожалуйста: их спасатели нашли? Помог кто?
— Вроде того. До дороги уже недалеко было, километров пять. По ней редко лесовозы ездят, а всё равно слыхать. У собаки тоже, наверно, слух хороший. Туда она и побежала. Я в стороне от неё держался. Интересно было, бросила человека или за помощью побежала. А она на дорогу выскочила и навстречу первой же машине бросилась. Большой такой грузовик, «Вахтовка» вроде. Люди из машины вышли, а она их в лес тянет — чуть отбежит и носом на распадок показывает. Те и догадались, пошли за ней.
— Да, хитра, — крякнул Кривозуб. — Довела до безопасного места, а сама за помощью отправилась. Он там, в камнях, забился, нам и не подступиться. Узко. Да уж, крутились мы там, а не подобраться. Вот ведь, собака, а умная… Кому расскажешь, не поверят… — и сам на меня с хитрецой глядит.
Я эту реплику мимо ушей пропустил.
— Эх, не вовремя она людей привела, — посетовал матёрый Рокот. — Ещё б чуть-чуть… Палка у него заострённая была, ею и оборонялся. А я всё-таки изловчился — зубами схватил её и вырвал из рук. Ножом он ещё отбивался, но я и за руку его хватанул. Хорошо погрыз. Разозлился я сильно, а он уже и защищался слабо. Видно было, что смирился, отрешённость в глазах, апатия. Уже ни злости, ни страха нет. Всегда видать, когда жертва участь свою принимает. За руку уже волочил, когда люди пришли. Говорил же, сразу надо было его загрызть! Что тянуть-то было?
— Да, ушла закуска, ушла… — вздохнул Кривозуб. — Вот оно, — казалось, только лапу протяни, а из под носа прям выхватили.
— Так он точно выжил? — разволновался я.
— Да кто ж его знает! — скривился Рокот. — Эти спасатели живого унесли. Правда, он сразу в беспамятство ухнул. У нас-то с переломом не выживают, а у них — как знать… Ишо погрыз я его хорошо… Да вроде как бешенством не страдаю…
— Выживет, — уверенно сказал я. — У людей медицина сильная. А от бешенства специальные уколы есть.
Мы немного помолчали.
— Ладно, чего уж там, пусть живёт… Собака у него достойная, — многозначительно прищурился Кривозуб и ухмыльнулся: — А вот убил бы свою собаку, точно бы не выжил. Он бы даже полакомиться не успел: мы бы его сразу прикончили. А тут, смотри, людей привела, спасла, теплом своим мокрого обогревала.
— А ты, Колли, тоже бы защищал своего хозяина? — скривился Рокот.
Меня это покоробило.
— Естественно! — возмутился я. — Любая собака отдаст жизнь за своего хозяина, за свою семью! Это у нас в крови! Да и чужого человека мы, не задумываясь, спасем! И вообще мы никого в беде не бросаем!
Эту историю я рассказал многим собакам, и молва быстро разлетелась по всем окрестностям. Вскоре я узнал, что эту собаку Умка зовут. Я её сразу же разыскал и мы с ней прекрасно пообщались. Она красивая, рослая, сухопарая лайка с густой тёмно-рыжей шерстью.
— Ничего особенного я не совершила, — скромно потупившись, елозила она лапой в траве. — Любая собака на моём месте поступила бы точно так же.
А я всё равно восхищался и попутно выведывал всякие подробности.
Хозяин её выжил, выкарабкался чудом: врачи вообще не надеялись его спасти. На месте тяжелейшего перелома гангрена пошла, вся нога почернела, и уже сепсис начался. Организм сильно истощился, а всё тело обморозилось. Волки руку сильно порвали, пальцы до костей были изодраны, отчего человек много крови потерял. Но врачи его чудом выходили и даже ногу сохранили. Все до сих пор удивляются, говорят, что в рубашке родился.
А мне кажется, ничего удивительного здесь нет. Думаю, Умка и в больнице со своим хозяином незримо была. Находилась там рядом, как ангел-хранитель, и всем процессом руководила. Чутко держала лапу на пульсе. А так всегда и бывает, когда человек и собака любят друг друга, когда между ними сильная душевная связь.
Коля Никитин - Долголапый