Меня зовут У-айи. Так обычно поют коты, когда начинают свои весенние игры. В мире, где детям дают имена со смыслом, вроде Мокроуса или Осоки это даже не похоже на кличку, но над моим именем никто не смеялся. Когда я пришла в деревню, со мной не очень-то захотели дружить. Вообще-то, они хорошие люди, но память о недавней войне заставляла каждого подозревать, что я засланная, потому что слишком уж я красиво выражалась, и, к тому же, не могла объяснить им, откуда я пришла. Они казались мне глупцами, но в то же время меня к ним невероятно влекло. Они были так похожи на меня, и совсем ни капли - на моего отца.
Раньше я никого и не знала, кроме него, и в детстве даже плакала тайком от того, что никак не могу научиться выпускать огонь из пасти. Папа всегда утешал меня, качая на хвосте, или складывал крыло так, чтобы получалось подобие шалаша, и я могла там играть, позабыв все печали. Потом, когда отец перестал бояться отпускать меня дальше коровьего загона, я полюбила гулять в лесу, что покрывает гору ниже нашей пещеры почти до самой лощины. Я днями напролёт гонялась за зайцами и ела ягоды, а потом возле ручья я обнаружила небольшое болото с оконцами черной воды. В одном из них я увидела, наконец, своё лицо, и руки, и шею, и очень испугалась. В тот день я плакала горше обычного, а папа никак не мог меня утешить, хоть и испробовал все свои штучки. Я тогда поняла, что огонь у меня никогда не получится, потому что я не такая, как мой отец, и сочла себя каким-то уродом. Тоска снедала меня несколько дней, пока отец не встряхнул меня за плечи и не заставил признаться в чём дело. Я помню, как горели щёки и душили слёзы, когда я делилась с отцом своим открытием, а он тогда засмеялся и прижал меня крылом к своему теплому боку. Он сказал, что я подкидыш, человеческий ребенок. Поначалу он просто не знал, что со мной делать, и хотел подкинуть меня обратно в деревню, но у людей была война. А когда все закончилось, он полюбил меня и уже больше не хотел никому отдавать, и воспитывал как свою дочь. Оттого и вышло, что я совсем не похожа на жителей деревни, они люди простые, а меня своей мудрости учил древний дракон.
Они, я помню, рассмеялись, когда я, вспылив от надоевших мне вечных подозрений, высоко подняв подбородок заявила, что я - дочь дракона. Больше всех веселились юноши, пихая в бок худого невзрачного подростка чуть старше меня, и показывая на меня пальцами. Они веселились до слёз, подвывая от смеха, а до меня долетали обрывки их шуток, из которых я поняла, что их так развеселило. Того юношу, оказывается, звали Драгоном, и юные шутники окрестили меня его дочерью. Я возненавидела его сразу же.
Когда он нашёл меня за амбаром, всю в слезах, я хотела его убить вилами, но Драгон молча отобрал их и очень серьезно попросил прощения, глядя мне прямо в глаза. Потом сунул мне в руки тряпицу, от которой шел восхитительный аромат, который был мне не знаком и протянул кувшин с молоком. Я развернула тряпицу, и у меня закружилась голова от дивного аромата, а рот наполнился слюной. Драгон никак не мог поверить, что я раньше никогда не ела хлеба, и спросил, что же это за страна такая, в которой люди не знают хлеба. Я, чавкая, неопределенно промычала что-то про то, что мы с отцом жили отшельниками в горах, и он, кажется, поверил, но сразу как-то потух. Не поднимая глаз Драгон сообщил мне, что его отец погиб во время той войны, пытаясь спасти дочь вождя. Он сказал, его отец верил, что дракон, живущий на горе защищает деревню, и понес к нему девочку, но больше он не вернулся, сгинул вместе с младенцем. Вот в этом месте мне стало очень неловко, и я мысленно еще раз извинилась перед тем скелетом, в которым играла в детстве и как-то случайно оторвала ему руку. Теперь-то я знала, что это был отец Драгона, и он погиб, спасая меня. Я решила отблагодарить юношу, показав ему место, где лежал его отец, раз уж это было для него так важно.
Продираясь сквозь заросли малины Драгон завёл разговор:
- Почему ты сказала, что ты дочь дракона? И есть у тебя нормальное имя, а не этот кошачий вой?
Я уже совсем было вознамерилась соврать в ответ что-нибудь подходящее, но меня опередил страшный треск и топот, а потом я заметила силуэт отца. Папа просунул голову сквозь заросли и изрёк:
- Орезмирижайндолин? Что это ты надумала? Пойдем домой, детка, я уже пожарил баранину и заварил чай из можжевельника, устроим прощальный ужин, не можешь ведь ты сбежать не попрощавшись с отцом?
Я обернулась посмотреть как там Драгон, но его уже и след простыл, и мне пришлось отправляться домой, усевшись к отцу на спину и обняв его за шею. За целый вечер я так и нашла в себе силы сказать отцу, что хочу уйти вниз, к людям навсегда. Засыпая я думала о Драгоне, и про его отца, и о том, что мне никто не поверил, и как они встретят меня в следующий раз.