***
В маленький цветочный салон важно входят трое отроков. Дублёные всеми ветрами, осадками и солнцем, хапнувшие жизни, с глазами диких волчат, но одетые весьма прилично. Первый - самый холеный и домашний, изо всех сил корчит крутого:
- Это что? А это почем? Ни хуя себе! Ха-ха!
Второй - тертый калач. Взглядом пробежал по всему салону, без раздумий взял коробочку с витрины:
- Это что? - а сам уже открыл ее, достает содержимое.
Третий типа разъясняет:
- Ты что, это бенгальские огни.
А сам хоп руку в коробку, достал один огонек.
Первый меж тем яростно бомбардирует вопросами:
- Сколько? Почем? А еще есть?
Не отвлекаюсь на этого орла, вижу, что огоньки на место шкеты не кладут, а рук их уже не видно. Первый еще сильнее пытается привлечь внимание, отвечаю ему краем сознания, а сама уже злюсь:
- Ну-ка положили огни на место.
На всех трех лицах моментально включается выражение оскорблённой невинности, детской обиженности, уже неискренней на данном этапе взросления:
- Мы положили!
- Да, мы все положили!
Первый орёл совсем уж яростно начинает маячить со своими вопросами; все еще отвечая ему невпопад, беру коробку, проверить количество бенгалов. Смотрю укоризненно. Мордочки юных стажеров воровского ремесла приобретают наконец свои истинные выражения. На миг проступают наглость, злоба, торжество победителей и - отроки исчезают. Моя финальная реплика "Еще раз здесь увижу - нажму кнопку " - была обрублена мощным хлопком двери.
Персонажа номер два я сегодня уже видела. Принес визитку какой-то фирмы и предлагал купить за детять рублей. Покупать я не собиралась, но не потому, что жалко. С месяц назад он принес мне бесплатную газету за тот же червонец, и тогда я купила чисто из уважения к мальчишечьей смекалке и в знак поддержки юного предпринимательства. Теперь идея была не нова и не претенциозна, плюс он явно снизил качество предлагаемой продукции и вообще оскорбил потенциального клиента заведомо идиотской покупкой. Читай: пошел внаглую. Смотрю на него с легким упреком:
- Нет. Спасибо.
Какое, к черту, спасибо. И сказала мягко, с сожалением. Зря. Пацан включает котика из Шрека, хлопает глазками, топорщит губки :
- Ну пазяяялуста!
Смеюсь. Даю десятку. В его глазах я - лох втройне, ясен хрен.
Прощупал почву, привел подмогу.
А ведь им нет и тридцати лет на троих.
В голову настойчиво лез жалостливый образ беспризорников из книг Макаренко, от которого я гневно отмахнулась. Какие, нахер, дети войны. Найти бы их родителей да вставить пиздячек.
***
С понятием "неблагополучная семья" я познакомились ребенком, ещё когда и термина -то такого не знала. Я и сама была не из самой примерной семьи: мама одна воспитывала меня, с трудом закупая тетради и не находя со мной общий язык.
Тоже мне, придумали термин. Ну, не очень хорошо живут соседи. А девочка - ну что, хорошая девочка, такой же ребенок, как все, и причем тут то, что отец с бабкой пьют?
Да, я ощущала, что они н е т а к и е. Ну и пусть себе. А детей я любила всегда и всех, без разбора. И ведь сама еще была ребенком, лет 10 мне было, а уже бегала за мной ватага дошколят. Неслись ко мне со всего двора, едва завидев издали.
Взрослые насмехались: ишь, водится с детским садом. Нет чтоб посуду помыть. Взрослые предостерегали: не водись с этой девочкой. Она воровкой вырастет. Взрослые ругали: устроила тут шум-гам. Впоследствии, когда стала чуть старше, взрослые поливали грязью: вымахала корова, носится с малышнёй. Другие-то, дескать, с мальчиками гуляют уже.
Это мне было непонятнее всего. Я читала книжки и писала стихи. Что такое мальчики и зачем с ними гулять, уже знала, но почему это полезнее моих увлечений и детишек - понять не могла. Поэтому данный упрек сочла самым обидным. Благо, я довольно рано поняла, что взрослых слушать и обижаться на них - глупо.
Гораздо интереснее мне лично слушать детей.
Дети доверяли мне свои секреты. Они просили помощи и готовы были помогать мне. Они не лгали и не пытались учить меня жизни. И - я не учила жизни их. Я была с ними на равных.
Потом... Потом учеба, куча кружков, экзамены; дети со двора тоже пошли в школу и обросли заботами, наши жизни разошлись. Но они как и прежде порой неслись ко мне через весь двор.
Их секреты стали иными. Первая сигарета. Первый мальчик. А мама папе изменила. Училка - дура.
Помню, как явственно я увидела, что девочка из "неблагополучной семьи" катится под откос. Я же... Я все ещё была для нее авторитетом. Когда я садилась с ней за уроки, она всё понимала.
У учителей не понимала.
У отца не понимала.
А у меня- легко.
Но у меня... У меня были кружки и экзамены.
Ее отец просил меня за деньги с ней заниматься. Я позанималась дважды. И пропала из ее жизни.
Как потом оказалось, навсегда.
Лишь однажды мы виделись потом. Меня проводил до дому кавалер, он ушел, а я осталась с Машей поболтать. У неё были двойки в дневнике, полпачки сигарет и опыт поцелуев взасос (в одиннадцать-то лет).
У меня - несданная сессия в университете, поиски квартиры и мужчина намного старше меня.
Говорить нам было не о чем.
Спустя несколько лет моя мама рассказывала, что она не пошла в ПТУ, забеременела и в дом своего пьющего отца привела нескладного паренька.
Я навсегда запомню её шестилетней: худенькой, ласковой, с загаром едва не шоколадного цвета, с огромными глазами - бусинами, с тощими торчащими хвостиками грязноватых волос.
На первом курсе я связалась с волонтёрством. Мы собирали средства в помощь детским домам, в помощь младенцам, от которых отказались мамы в роддоме, в помощь приютам для животных. Собирали и привозили самое необходимое, давая для детей постарше представления. Малюток - "отказничков" я увидела позднее.
Я шла по пустынному коридору роддома из палаты в другой его конец, в туалет. Было жутко оставить новорождённого малыша одного, было диковато идти по непривычно безмолвному этажу, было тяжело после всех родовых процедур, и страшно хотелось по-маленькому. Я прислушивалась к малейшему шороху, готовая сорваться и бежать обратно, заслышав писк, который я, несмотря на все свои опасения, различала из сотни схожих. Проходя мимо одной из палат, где наиболее часто слышался детский плач, я заглянула в её большое окно, где оказались почему-то подняты жалюзи.
В четырёх кюветах по ту сторону стекла лежали младенцы. Плакал один.
Нормальная мать, какой бы стаж у неё ни был, всегда догадается, как плачет дитя: возмущённо-яростно, сетуя на мокрые пелёнки, надрывно-требовательно - от голода - или устало-истерично - от желания спать.
Этот хныкал на одной ноте. Уныло, обречённо, безнадёжно. Видимо, плакал давно и не чаял, что услышат, и сил уже не оставалось. Сначала я подумала, что это дети на какой-то процедуре, может, больны, а может, их мамы больны и не могут... Хотя, стоп, бред какой-то.
И тут голове щёлкнуло: четыре кюветы, ни одной взрослой кровати, обречённый плач, и страшное слово "отказнички", которое почему-то нельзя было произносить вслух, когда мы собирали деньги на подгузники.
Я никогда не забуду этот плач.
Я никогда не забуду детей, висевших на заборе приюта в ожидании нас, нерадивых студентов. Мы приехали и уехали, а они ждали. Некоторые брали у нас номера телефонов и звонили, и плакали в трубку. Хриплыми прокуренными голосами, с матами, с жаргонами.
Я никогда не забуду эти звонки.
Я не могла им всем помочь. И не очень - то хотела, стоит быть честной. А рвать своё сердце в итоге не осталось сил. И я попыталась стирать эти образы из памяти.
***
Все вокруг наперебой прочили мне педагогическую карьеру. Я почему- то поступила на экономический факультет, быстренько поняла, что это не мое, но это уже другая история.
Чертов педагог внутри меня, видимо, умер не до конца. Он дурно пахнет и регулярно о себе напоминает.
Я выросла на "Педагогической поэме" и "Республике ШКИД" Макаренко. Мало кто в наши дни слышал об этом писателе, поэтому объясняю: он, - гениальный детский педагог послевоенных лет, работавший с "трудными подростками"- детьми войны. Типа тех шкетов, что приходили ко мне в салон.
И я твердо верила в гуманизм и считала, что всем можно помочь и всех исправить.
Я долго "лечила за жизнь" подругам.
Маме.
Мужу.
Причем по их же просьбе (за исключением мужа- ему оно как бы и даром не было нужно, но куда деваться).
Могла напиться в клубе и "лечить за жизнь" нетрезвых юнцов с повышенным спермотоксикозом.
Готова была платить по сотне всякому юнцу с бесплатной газетой.
Бегать в приюты и детдома.
Пока не выгорела и не поняла одну вещь.
***
Они ужасные.
"Не такие дети"... Испачканные, в застиранной одёжке с прорехами, с перхотью, с тёмным пятнистым загаром, с обветренными суровым лицами и лукавыми глазами.
Они ужасные. Родители, сделавшие их такими.
Не война. Не абстрактное зло и не чужие дяди с винтовками, расстрелявшие целую улицу.
Не эпидемия и не катастрофа.
Не правительство и не инопланетяне.
Люди, которые плодятся вопреки здравому смыслу.
Я весьма хреновый психолог. И даже не это главное. Главное то, что, чем больше я общаюсь с людьми, тем больше осознаю, сколько вокруг быдла. Гребаного, мать его, быдла. Которое расстрелять нужно, а не воспитывать.
Вызывающие острую жалость грязные обветренные прокуренные мальчишки в тулупе с чужого плеча - жертвы войны. Они стали такими из-за безотцовщины, голода и боли.
А что теперь?
Пьющие охреневшие подростки выросли не в детдомах, а в семьях. Порой - с обоими родителями и комплектом бабушек. Выросли и нарожали ненужных никому детей. Детей, из которых растут пьющие охреневшие подростки.
Их все больше.
Это бесконечный порочный круг.
Безнадежно больных (а значит, не способных дать здоровое потомоство) - спасают.
Идиотов поощряют.
Преступников не сажают.
И - это научный факт- олигофрены очень любят размножаться.
Их всё больше...