Проблематика понятия идентичности корнями уходит в само определение, которое подразумевает долю эклектики и противоречия. Идентичность одновременно принадлежит индивидуальному и коллективному. Она принимается и выражается конкретным человеком, являясь при этом парадигмой мышления и способом отделения одной группы от другой.
Язык хорошо выражает двойственность идентичности. Он используется индивидуально, но при этом не принадлежит кому-то конкретному и является характерной объединяющей чертой. Язык, описывая границы коммуникации, формирует и группу людей, которые оказались внутри неё.
Не быть быдлом, но при этом и не стать оторванным от общества фриком и являться индивидуальностью, но не карикатурным «не таким как все» – это типичные проблемы идентичности, естественные баги двоякости явления. Ответ на вопрос «Кто я?» – это попытка соскочить с раскаленных углей растворения в коллективе на битое стекло полной отрешенности в себе.
Возможно, дело в очередной проделке абсолютного духа с бесконечными диалектическими противоречиями, но опустим этот вопрос и обратимся к важной для человечества плоскости разрешения вопросов идентичности – этической оценке.
Существуют два противоположных взгляда. Хорошей идентичностью признается та, которую человек выбрал сам, и за хорошую идентичность принимается некоторое врожденное свойство, среда и условия. В первом случае идентичность – это проявление свободы воли. Во втором – это проявление онтологии.
Совместимость этих взглядов – вопрос спорный, ибо возникает слишком много нюансов. По факту не всегда ясна граница. Допустим, кажется, что от рождения человек обладает локальными идентичностями вроде принадлежности к определенному государству, национальности, социальному классу и так далее. Как правило, такие идентичности апеллируют к онтологии, но существуют контрпримеры и специфические ситуации – например, люди, которые проживают в одном государстве, но ассоциируют себя с другим.
Нередка и внутренняя полемика о правильном понимании конкретной идентичности. Допустим, в случае с определением «нации» существует, с одной стороны, англо-романская традиция, выражающая взгляд на нацию как на согражданство, а с другой стороны – германская, для которой нация – развитый этнос. При этом, ввиду объективных политических причин, вторые могут мимикрировать под первых. И наоборот, дабы предать себе ореол традиционности и древности, сторонники согражданства не гнушаются апелляций к развитию этноса.
Такие перипетии сразу же вызывают чувство некоторой виртуальности подобных идентичностей. Об этом и писал Андерсон в своих «Воображаемых сообществах», отстаивая позицию о том, что никакой онтологии в нации нет (или шире – в идентичностях вообще), а есть только результат медиатизации общества, появления средств коммуникации и СМИ, позволившие людям почувствовать общность с людьми, которых они никогда в жизни и не увидят.
Сразу же вспоминается идея Бодрийяра о том, что медиа создают пространство эдакой альтернативной реальности, которая гиперболизирует явления действительности. Идея Андерсона в том и заключается, что некая естественная общность – допустим, жителей деревни или города – с появлением СМИ разрастается до воображаемой идентификации вроде национальности или класса.
Сгладить радикальный конструктивизм Андерсона хочется хотя бы тезисом Джона Бертона о том, что желание иметь идентичность является базовой потребностью. Это позволит сделать суждения более нюансными.
Аналогично дело обстоит и с тем, что интуитивно кажется несвязанным с какой-либо территориальностью: например, с религиями, которые как бы интернациональны, но имеют ощутимую разницу в распространенности в тех или иных местах, или с политическими взглядами, которые как бы отсылают к общей интеллектуальной традиции и при этом должны решать локальные проблемы.
Тем не менее, в истории прослеживается неутолимое желание создания универсальных идентификаций, показательно не относящихся к определенному региону. Ярким ранним примером может быть христианство, которое хоть и не без методов экспансии, но всё же давало причину для общности и акцентировало внимание на своем универсалистском характере. За рамки родной деревни пытались выходить и с идентичностями вроде европейца или просвещенного человека. Но далеко ли ушли?
Довольно приятно, когда твоя идентичность нарушает четкую территориальность и манифестирует главенство достигнутого над тем, что было просто получено. Совсем неприятно, когда из-за нахождения на определенной территории на тебя смотрят как на обладателя каких-то безусловных качеств. Шовинизм – это излишняя чуткость к идентичностям, убежденность в том, что другие люди несомненно должны ими обладать ввиду каких-то своих проявлений.
Давайте разберемся с тем, как это происходит на примере. Когда по отношению к какой-либо стране применяются торговые санкции, то одновременно это является и взглядом на жителей этой страны как на обладателей какой-то онтологической идентичности. Получается абсурдно. Имплицитно в факте применения санкций содержится утверждение о том, что жители России – это онтологические россияне и онтологические сторонники действующей власти.
Представьте теперь, каково тому, кто является жителем РФ, но при этом принципиально считает себя не россиянином, а, допустим, русским фанатом Тессы Вайолет и поддерживает не действующую власть, а, допустим, каких-нибудь стримеров донатом. Такой человек считает, что обладает определенной идентичностью, но с ней в широком смысле никто не считается. Даже больше, этому человеку навязывают иную идентичность, которая определяется лишь местом его проживания.
С аналогичной проблемой сталкиваются транс-персоны, которые идентифицировали себя определенным образом, но широкая общественность не видит в них то, что они хотели бы.
Подобные ситуации – это вышеупомянутые баги, так как невозможно идеально сбалансировать долю того, кем себя видит человек и кем видят его. Многие мыслители уже давно пытаются учесть ошибку эссенциализма, когда считается, что слову непременно соответствует вещь, чтобы внезапно не оказывалось, что совершенно различные люди должны обладать каким-то общим менталитетом просто ввиду своего географического положения (на самом деле из-за привычки фривольно использовать слово «менталитет»).
Меж тем, нельзя установить главенство индивидуального подхода и исключить общественный взгляд. Это приведет к настойчивому требованию личности соблюдать установленные ей правила. К примеру, человек, который как-либо особо определил свой гендер и осознал, что к нему надо обращаться в определенном местоимении, требуя этого обращения от другого, на самом деле, совершает шовинистический и, в бодрийяровском смысле, насильственный акт. Он требует по отношению к себе особых преференций. Того, чтобы другой человек говорил не так, как пожелает того сам, а так, как пожелает требующий. В действительности, адекватным требование использования определенного местоимения может сделать принятие отказа.
Можно попросить своих друзей называть себя «Сокрушителем», но как-то странно будет обижаться на их отказ. Даже если вы действительно ощущаете себя сокрушителем и можете каждому доказать, что им являетесь. При этом кто-то серьезно может обидеться на отказ обращаться к нему через местоимение «они». Даже больше, по отношению к вам могут совершить второй шовинистический акт – обвинить вас в мисгендеринге, предполагая, что чья-то гендерная идентичность априори выше чьих-то риторических предпочтений.
Такая чувствительность к нарушению самоидентификации, как мне кажется, связана с особенностями цифровой эпохи. Локальность и территориальность не имеют того значения во влиянии на самосознание человека, когда перед ним предстает широкий спектр возможных самоопределений. В любом случае, в идентичности есть некоторая доля навязывания, но при этом мы стали избирательней, вплоть до полной бесчувственности.
Проблема непонимания своего положения в мире – это еще и проблема принятия ответственности. Современный человек должен выбирать, сродни заполнению анкеты о персонаже в игре, кем он является. Но сам по себе выбор ни о чем не расскажет без практической реализации или какого-либо вполне себе материального подкрепления. В ином случае такая идентичность скоро улетучится.
И если мы не будем практиковать свои идентичности, то практика наделит нас чужими. Мы в любом случае не защищены от этого, но всё же можем предпринимать меры, чтобы в нашем «Я» соблюдался баланс личного и общественного мифа.