Однажды я пекла булки в метро. Каких-то пять смен, поменявших меня навсегда. С тех пор слова Зеланда про “сдать себя в аренду” имеют конкретный смысл, а йога-сутры про отключение эго понятны и просты, как инструкция к чайнику.
Итак, я пекла булки в метро. Мне было 34 года, я была закомплексованной провинциальной училкой. Я уже не боялась физической боли, но жутко стеснялась “что люди подумают”.
Мы сидели в уличном кафе с приятелем - менеджером торговой сети “Пироги да слойки”. И на мой рассказ про колл-центр и нужду срочно заработать некую сумму, он сказал: “А мне сейчас как раз нужна россиянка на точки. Выход 500 р. Но ты ж не пойдешь…” Так впервые треснуло мое эго. “Почему не пойду? - сказала я. - Учи давай”.
Так я оказалась внутри ларька с пирогами. На квадратном метре пространства крутилось двое: я и продавец-узбечка. Продавцом числилась как раз я. Без российского гражданства полагалось печь слойки, а не торговать ими. Но так как ни в кассе, ни в продажах я не соображала, то должна была выпекать, а по сигналу “атас” вставать к кассе и улыбаться проверяющим органам. Таким образом, моя узбекская коллега была элитной частью нашего скромного коллектива. А я приблудным слабым звеном.
В тот июль жара в Москве стояла жуткая. Даже мы, “дети подземелья”, ощущали 30С. Добавьте жар печи - откройте для себя ад. На мне была майка, шорты и фартук. Фартук снимать было запрещено, а с остальным я уже готова была бессовестно расстаться. Если б не необходимость периодически ходить с канистрами за водой через всю станцию, в туалет для сотрудников. Красная, всклокоченная, потная, в синем фартук и с канистрой. Через платформу с людьми, которые, о Боже, на меня СМОТРЯТ! Тогда мое эго треснуло второй раз. Сначала я шла, как деревянная кукла, глядя поверх голов. Затем неслась, опустив голову. А в конце пекарской карьеры я задорно помахивала канистрой, сама разглядывала людей и не спешила вернуться в ароматный ад.
Три смены я отработала на Тульской под пятой продавщицы Гульнары. Сработаться с ней никто не мог, а я держалась. Она гоняла меня в хвост и в гриву, научила отличать замороженные слойки с картошкой от слоек с ягодами, быстро переставлять противни из расстойника, где булки размораживались, в печь, не бояться вынимать раскаленный противень и молчать на язвительные замечания про нерасторопность и непригодность меня как женщины. Разве что подзатыльники не отвешивала. Ибо косячила я знатно, путала слойки, криво ставила противни в печь и плохо понимала инструкции. Однако по-своему Гульнара меня даже полюбила, приводила своих друзей, продавцов соседних ларьков, грузчиков и милиционеров. Она гордо демонстрировала им меня со словами “Смотри, какой у меня девушка: белий-белий”. Я была правда была “белий-белий”, потому что работала сутки в колл-центре, а утром спускалась на 12 часов в метро. Через ночь повторить. За смену нам полагалась сумма на обед, равная двум слойкам. Но в раскаленном аду я предпочитала потратить эти деньги на сок в соседнем ларьке. Зато белизною лица и томностью взгляда я снискала популярность на Тульской. Когда меня перевели на Полежаевскую, Гульнара, по словам приятеля, затосковала и просила вернуть меня обратно.
В минуты затишья Гульнара рассказывала о семье в Узбекистане. Что там осталась дочь, которую теперь можно выдать замуж, ведь Гульнара высылает деньги на приданое. Что там муж сидит с младшими детьми и строит на её переводы дом, где может поместиться вся родня. Что она печет слойки в метро каждый день уже много месяцев, но это хорошо, ведь надо зарабатывать для семьи.
На Полежаевской продавцом работала молодая Зейнаб. Она очень гордилась, что муж забирает ее с работы на машине, что живут они в отдельной квартире, а не вдесятером в комнате, и что скоро купят даже стиральную машину. Зейнаб привела знакомиться со мной родственника и обиделась, что я не оценила во всех отношениях достойного человека. “Вот и сиди без мужа и без стиральной машины”, - сквозило в её взгляде остаток смены. Я уже чувствовала себя Дюймовочкой, которую выдают замуж за крота, чтобы навсегда заточить в подземелье, но то ли что-то в политике “Пирогов… “ поменялось, то ли денег накопилось достаточно, и больше я на точки не выходила.
С тех пор прошло много лет. Нет уже в метро тех ларьков. Я стою на платформе в сапогах Карло Пазолини, с сумкой, купленной в Риме, чтобы отправиться слушать джаз в Доме музыки, например. Но иногда я будто вижу ту замученую девчонку в синем фартуке, бегущую сквозь толпу, пряча глаза от стыда. Я говорю ей “СПАСИБО” - именно так, капс локом. За лопнувшее нафиг эго, за терпение, за жаркий ад, за полоски ожогов по самые плечи, за голод и недосып. За опыт, который вырастил из нее - меня. И когда мне плохо, и страшно, и беспросветно, я говорю: “Да я ж булки в метро выпекала!” И бояться перемен становится смешно.