Среди нас, мальчишек, было тогда увлечение деревянными ружьями с нехитрым приспособлением для стрельбы: гвоздь, алюминиевая проволока и тонкая резинка "венгерка". Стреляли эти ружья "пульками" - кусочками алюминиевой проволоки, сложенными пополам.
Игры с этими ружьями были увлекательны и опасны. Это вам не беготня по двору с криком "тра-та-та". Выстрел такого ружья бесшумен, но припекает пулькой - будь здоров, тут уж не поспоришь, что, мол, "не попал"… К счастью, ни разу никому не попало пулькой в глаз.
В тот день я и мастерил в сарайке ружьицо. Нашёл доску, нарисовал на ней контур будущего оружия, опилил лишнее и дальше работал молотком и стамеской. От усердия даже кончик языка высунул… И услышал за спиной:
- Ну-ка, Юрка, покажи.
У открытой двери стоял сосед дядя Боря. От неожиданности я растерялся, мне стало стыдно своей неумелости. Он глянул на дело моих рук, хмыкнул и сказал:
- Подожди-ка., - и ушёл в свою сарайку.
Он жил один в нашем деревянном двухэтажном доме в комнатухе на первом этаже. Наверное, где-то и как-то работал, не больше пятидесяти было ему. И всегда был навеселе.
И сегодня от него, как всегда, неприятно кисло пахло перегаром.
Вскоре он вернулся с лёгким топориком Он взял мою заготовку ружья. Топорик и доска заплясали в его руках. Лёгкие щепочки и стружка летели из-под бритвенно острого лезвия.
Красота его движений завораживала. Пожалуй, впервые в жизни я понял эту красоту - красоту мастерства.
Заканчивая работу, он уже действовал топором, как ножом. Самым кончиком лезвия, доводя, заглаживая края, а мне уже не терпелось взять в руки то чудо, которое он сотворил…
Даже не хотелось делать на этом ружье спусковой механизм. Хотелось гладить игрушку, вскидывать к плечу. Но уже собирались во дворе мои приятели, и я, всё же стараясь не торопиться, пробил оружие в нужном месте гвоздём, выгнул из проволоки спусковой крючок, натянул "венгерку". И сразу же попробовал выстрелить в мишень, нарисованную на куске картона и висевшую на стене. Пулька застряла в середине мишени, пробив картон.
Некоторые ребята искренне восхищались моим новым ружьём, некоторые делали вид, что ничего особенного не случилось - ружьё, мол, как ружьё… Но я знал, и все знали, что сегодня моё ружьё лучшее. И я был счастлив и горд.
Мы бегали по дворам, между сараек и поленниц до темноты…
Когда уже шли домой, Сашка Арапов сказал:
- Давай меняться, - и протянул своё ружьё. Тоже хорошее, красиво украшенное жёлтыми гвоздиками, которыми околачивают двери.
Я отрицательно мотнул головой.
Сашка усмехнулся, оглянулся по сторонам.
Мы были в тёмном углу двора, никого рядом не было. Выхватил из моих рук ружьё (а был он на два года старше, в восьмом уже классе учился) и об колено обломил ствол.
- Вот тебе ружьё.
Я даже не понял сперва, я не верил, что можно вот так просто взять и сломать моё ружьё, моё прекрасное ружьё, самое лучшее.
Сашка убежал. А я рыдал беззвучно. Я бросил обломки под забор в крапиву и побрёл домой.
- А-а, Юрка, всех немцев убил?
Боря был пьян. Он хотел, видимо, погладить меня по голове. Я откинул его руку так резко, что он сильно качнулся, и упал бы, если б не упёрся в забор.
И вот это несоответствие поразило меня тогда: Боря - мастер, волшебник прямо, и Боря пьяный, отвратительный; все восхищались ружьём, и вот так запросто Саня Арапов взял и сломал его…
И, главное, в себе, в себе я чувствовал какое-то несоответствие, что-то надломилось и во мне. Потому и оттолкнул Борю и на мать дома огрызнулся…
Через несколько дней я узнал, что Боря умер. Я не видел, как его увозили, был ли кто на похоронах, к нему и к живому-то никто не ходил. Не стало человека и всё.
Лет через десять сгинул где-то в лагерях и Саня Арапов. И дом, в котором мы жили - снесён, и соседние дома и сарайки сожжены и снесены. Другая там жизнь теперь - девятиэтажная, асфальтовая.
И никто уже, кроме меня, не вспомнит ни Борю, ни Саню Арапова, ни то деревянное ружьишко.