Ему было 16, ей - 18. В своём дневнике Екатерина Сушкова, первая любовь поэта, так писала о знакомстве с Лермонтовым:
"У Сашеньки встречала я в это время её двоюродного брата, неуклюжего, косолапого мальчика лет шестнадцати или семнадцати, с красными, но умными, выразительными глазами, со вздёрнутым носом и язвительно-насмешливой улыбкой. Он учился в Университетском пансионе, но учёные его занятия не мешали ему быть почти каждый вечер нашим кавалером на гулянье и на вечерах; все его называли просто Мишель, и я так же, как и все, не заботясь нимало о его фамилии. Я прозвала его своим чиновником по особым поручениям и отдавала ему на сбережение мою шляпу, мой зонтик, мои перчатки, но перчатки он часто затеривал, и я грозила отрешить его от вверенной ему должности".
Проницательная Сашенька Верещагина, та самая, у которой произошло знакомство, однажды сказала подруге: "Как Лермонтов влюблён в тебя!" Тогда и выяснилось, что Катя даже не понимает, о ком идёт речь, ведь фамилии Мишеля она не знала. По словам Сашеньки, и перчатки Катерины пропадали не просто так: Лермонтов их забирал себе на память.
18-летняя кокетка не воспринимала всерьёз отрока с мрачным выражением лица и с томом Байрона под мышкой. Юного Лермонтова это бесило, и он изо всех сил старался выглядеть в её глазах взрослее. Однажды он подсунул Кате посвящённое ей стихотворение, но она лишь посмеялась: он оставался для неё ребёнком.
В своих записках Катя характеризовала Лермонтова как чрезмерно самолюбивого человека с резким языком, который жаждал прослыть героем и губителем сердец. Шёл 1830-й год, он продолжал передавать ей свои стихи, но в том же году Катю увёз из Москвы в Петербург отец.
Встретились они спустя 4 года на балу. Катя была влюблена в друга Лермонтова, Алексея Лопухина:
"Я обещала ему две кадрили и мазурку, обрадовалась ему, как умному человеку, а ещё более как другу Лопухина. Лопухин был моей главенствующей мыслью. Я не видала Лермонтова с 1830-го года; он почти не переменился в эти четыре года, возмужал немного, но не вырос и не похорошел и почти всё такой же был неловкий и неуклюжий".
Мишель похвастался гусарским мундиром и дал понять Кате, что знает от Лопухина об их чувствах.
Во время последующих встреч с Катей поэт принимался уничижительно отзываться о Лопухине (которого при этом продолжал называть другом и братом), всячески высмеивать его и даже прямо говорить, что если бы тот был беден, то ничего бы из себя не представлял вовсе. Образ возлюбленного для Кати тускнел, в то время как Лермонтов всеми способами показывал, что по-прежнему влюблён и страдает. Однажды он так страстно поцеловал ей руку, что она совсем потеряла голову:
"Я провела ужасные две недели между двумя этими страстями. Лопухин трогал меня своею преданностью, покорностью, смирением, но иногда у него проявлялись проблески ревности. Лермонтов же поработил меня совершенно своей взыскательностью, своими капризами, он не молил, но требовал любви, он не преклонялся, как Лопухин, перед моей волей, но налагал на меня свои тяжёлые оковы, говорил, что не понимает ревности, но беспрестанно терзал меня сомнением и насмешками".
Наконец, Катя призналась в чувствах Мишелю и пообещала ему избавиться от Лопухина.
Лопухин получил оставку, а Лермонтов, узнав об этом, начал сокрушаться, мол, крайне необдуманный поступок отказываться от такой партии. Он даже предлагал Кате помирить её с женихом и быть шафером на их свадьбе.
По почте доставили Кате анонимное письмо, в котором автор писал девушке о том, что весь Петербург смеётся над тем, как поиздевался над ней Лермонтов. Родные, прочитав письмо, устроили в Катиной комнате обыск: они не понимали, почему про Катю гуляют такие слухи. Но она, бедняжка, ещё верила в искренность Мишеля.
Лермонтов, однако, совсем переменился к ней, совершенно измучив девушку своей холодностью. Последний их разговор Катя тоже записала в дневнике:
-Ради бога, разрешите моё сомнение, скажите, за что вы сердитесь? Я готова просить у вас прощения, но выносить эту пытку и не знать за что - это невыносимо. Отвечайте, успокойте меня!
-Я ничего не имею против вас; что прошло, того не воротишь, да я ничего уж и не требую, словом, я вас больше не люблю, да, кажется, и никогда не любил.