В 4 года мне удаляли гланды.
Это было в Железнодорожной больнице.
Мама работала там же, в детском отделении со смешным названием "Соматика".
Но операция почему-то проводилась в другом корпусе, многоэтажном, для взрослых.
Помню, я волновалась и постоянно спрашивала накануне: а это не больно? не больно?
Нет, что ты, совсем нет, отвечала мама.
И вот порог операционной - порог, за который мама не шагает, а меня уводят какие-то чужие люди.
Усаживают в кресло, накрывают с головой простынёй.
Мне неуютно: врачей маминого отделения я знаю, они улыбчивые, ласковые и угощают булочками.
У этих же докторов равнодушные лица, холодные руки, сухие деловитые движения. Приказы: сядь, не вертись, положи голову сюда, открой рот.
Страшно, но не очень: мама рядом, за дверью, мама сказала, что всё будет хорошо.
Дальше - классика жанра: дырочка в простыне, через которую видны все детали. И метровая иголка шприца, и какие-то пыточные инструменты, и то, как мужчина в белом халате буднично подходит с ними в руках ко мне вплотную.
Не помню сам процесс, ничего конкретного, кроме нестерпимой боли.
Орала ли я, держала ли меня медсестра, может, сердилась и кричала, может, уговаривала потерпеть... не знаю.
Только когда всё закончилось, меня вынесли за всё тот же порог прямо маме в руки, и я рыдала, и как заведённая повторяла одно: ты же обещала, будет не больно, ты же обещала, ты обещала! И удивлялась, что вместо слов вырывается какое-то шипение. И мама не понимает, не слышит, только хмурится и раздражённо бросает: молчи, говорить нельзя.
Дальше я оказываюсь в палате, где сплошь незнакомые взрослые люди.
И остаюсь там совсем одна.
Больно, страшно, жутко, очень хочется пить, но нет ни глотка. Я пытаюсь встать, чтобы найти туалет, там должна быть раковина со спасительным краном.
Какая-то бабушка из здешних пациентов садится на край кровати, мягко укладывает назад, гладит по голове. Нет, детка, нельзя сейчас пить, нельзя, потерпи.
Потом берёт губку, смачивает в своём стакане с водой и обтирает мне рот, оставляя влажный след.
Я продолжаю плакать, продолжаю звать маму, пугаясь издаваемых горлом звуков.
Бабушка продолжает сдерживать, продолжает обтирать, что-то говорит тихо, долго, ласково и нараспев, убирает непослушные кудряшки со вспотевшего лба, монотонно похлопывает по плечу, груди, и я постепенно затихаю, обмякаю, послушно лежу и только слизываю языком капельки воды с губ.
В окно лупит солнце, в его лучах танцуют едва различимые пылинки.
Мама так и не пришла.