Александр Болдачев играет на арфе с 6 лет, в 13 лет у него состоялся первый мировой тур. Мужчина-арфист — редкое сочетание в мире классической музыки, сам Александр не похож на классического музыканта: он выступает на Burning Man, играет на арфе Red Hot Chili Peppers и Queen, в качестве продюсера придумывает международные фестивали. Последние годы музыкант живет между Москвой и Цюрихом. Автор блога «Патриаршие» Владимир Степанченко и фотограф Катерина Рожкова отправились в его квартиру на Спиридоновке, 8, чтобы узнать, чем Патриаршие напоминают ему родной Петербург, расспросить про сотрудничество с Большим театром и поговорить о том, как выжить классическому музыканту в эпоху инстаграма:
— В социальных сетях указано, что ваше место жительства — Цюрих, родились вы в Петербурге, мы разговариваем на Патриарших. Как так получилось?
— Куда ветер несет… В 15 лет, я на целых десять лет уехал в Цюрих учится. Это период, в который я не был в Москве вообще. Если до 15 лет я в столице пребывал постоянно, играл в Доме музыки, в Филармонии, то 10 лет разве что в аэропорту пересаживался. В 2015 году я встретил в Париже Тугана Сохиева, главного дирижера и музыкального руководителя Большого театра. Мы пообщались и он меня привез в Москву, работать в главном театре страны. Первое время я жил в театре, в доме Хомякова.
— Там есть квартиры?
— Дом Хомякова прилегает к театру, там есть местные квартиры. Сейчас они строят еще и отдельный отель. В этих квартирах живут приезжие музыканты, работают композиторы, небезызвестный вам Демуцкий, который очень много ставит в Большом. Он приезжал туда надолго — на два-три месяца, там и работал. Сначала я жил прямо на Театральной площади, потом искал, где пристроиться, и нашел, соответственно, на Патриарших. А родился в Ленинграде, Санкт-Петербурге.
— Вы как-то специально выбирали район? Почему вы решили жить на Патриарших?
— Потому что этот район мне больше всего напоминает Санкт-Петербург. Это единственный район в Москве, который пропитан легкостью, отсутствием азиатско-имперской стези. В этом месте расцветает что-то новое, современное, здесь собираются молодые люди. Красиво на улице. Просто выйти на улицу и посмотреть на людей — уже красиво.
— Сколько вы здесь живете?
— Получается, три года.
— Это ваше первое и единственное жилье в Москве?
— Да. Я еще не знаю, как я дальше в Москве буду разбираться с жильем. Недавно получил швейцарское гражданство, придется выбирать, где пускать корни, но так или иначе, если я буду находится в Москве, я буду на Патриарших.
— Вы сказали, что район вам напоминает Петербург, здесь комфортно на улице.
— Архитектура.
— Да. Вы живете в обычном доме брежневского периода.
— Дом необычный.
— А что вы о нем знаете?
— Дом был построен для работников театра. Этот дом предполагался как творческая резиденция, и здесь в советское время жило очень много актеров из МХАТ, Малого и Большого театров. В этой квартире жила хористка Большого театра, которая получила ее по распределению. За стенкой в течение 40 лет жил актер Папанов, сейчас там живет его вдова, Надежда Каратаева, ей 96 лет, она очень много рассказывает про покойного мужа, до сих пор помнит очень интересные истории. В доме живет несколько народных артисток, этажом ниже из Малого театра, например... Она постоянно с Каратаевой конфликтует, они вызывают друг другу наряды полиции. А если смотреть вокруг района, здесь, конечно же, живет много моих коллег, деятели театра, музыканты, композиторы. Недавно на телеканале «Культура» выходила программа Ирины Никитиной «Энигма» с моим участием, мне пришлось только спуститься вниз и перейти дорогу — она живет здесь на Тверском бульваре, за углом.
— С точки зрения репетиций вам удобно в этой квартире?
— Здесь идеально, потому что у меня вокруг улица, лифт и пожилая соседка, которая ничего не слышит. И тем более где, как ни на Патриарших, люди поймут, что если живет музыкант, композитор, то он должен работать. То есть не будут называть это «музицированием». Я пожил во многих странах, и там люди воспринимают музыку за стенкой как развлечение, как хобби. А то, что человек работает, что за день надо много сделать,— это просто не укладывается в голове.
— Где соседи лучше — в Цюрихе или на Спиридоновке?
— На Спиридоновке, конечно. В Цюрихе абсолютно другой ритм жизни, другое её понимание. Там очень хорошо жить, когда человеку за 80. Нет активного живого общения, нет движения. Хотя очень многое делается, чтобы вдохнуть жизнь в город, попытаться его развить. Кинофестиваль и музыкальные фестивали, например. Я сам буду делать фестиваль. И там тоже будет джаз, электроарфа в клубе с диджеем. Будем пытаться расшевелить молодежную среду. Но, конечно, это не сравнится с тем, как люди живут здесь, как воспринимают искусство, жизнь в целом. Социальные привычки, которые остались со времен Советского союза: «вот моя квартира, а за окном хоть трава не расти», еще присутствуют очень сильно. В Швейцарии абсолютно по-другому. Там человек будет заботиться обо всем районе вокруг, а не только о своей квартире, потому что ему хочется, чтобы было гармонично.
— У нас право собственности заканчивается в квартире, а все, что вовне, считается, что это чье-то другое. Расскажите, посещаете ли вы местные заведения?
— Очень удобно, спустился — и «Аист». Конечно же, здесь очень хорошие барбершопы. Из магазинов — жалко, что нет «Азбуки» в районе. В Петербурге я хожу туда, здесь ее частично заменяет «Избенка», у которой немного другое направление, но зато есть замечательные магазины с эко-продуктами. Если говорить о ресторанах, то нет такого места, которое бы стало любимым — каждый раз выхожу и иду в новое место. Я не любитель ходить в одно и тоже заведение.
— Вы себя воспринимаете как российского музыканта или швейцарского?
— Я себя воспринимаю как русского музыканта. У меня русские корни, и для музыканта, особенно для композитора, очень важно, какую музыку он чувствует, какую понимает. Он может всю жизнь прожить в разных странах, но, как мы видим на примере Рахманинова, Стравинского и Прокофьева (то же самое и с писателями), они выезжают, работают и даже получают признание где-то за рубежом, но тоска по своей идентичности, по Родине, она всегда присутствует, сколько бы они ее ни хаяли.
— Вам где комфортно в творческом плане?
— В творческом плане мне удобно, что из Швейцарии я могу в любую страну долететь и меньше проблем с визами. В этом плане, конечно же, комфортно, особенно ввиду последних политических событий. У всех концертирующих музыкантов есть опаска, что когда послезавтра у них концерт в Лондоне, им возьмут и закроют консульское соглашение, и они не смогут получить визу. Как у нас уже однажды был с американцами такой коллапс. Многим коллегам тогда пришлось отменить концерты.
— Правильно ли я понимаю, что ваше профессиональное взросление пришлось на цюрихский период?
— Да. У меня есть несколько этапов. Повзрослеть пришлось очень рано, первый раз на сцену я вышел в шесть лет. И после этого был десятилетний период, когда я не покидал сцену. Мне учебу приходилось делить с профессиональной деятельностью, я ездил на фестивали, на конкурсы, давал концерты. В 13 лет было первое мировое турне — Америка, Япония, Франция. А цюрихский период — это чисто учебный период, три диплома по арфе, роялю, композиции и дирижированию.
— Расскажите про арфу. Где их производят? Как они к вам попадают? Вы заключаете соглашение с музыкальным домом?
— Я сотрудничаю с итальянским арфовым домом Salvi. В моем случае вот эта арфа не моя, она мне дана компанией. Моя же стоит в Цюрихе.
— Сколько стоит?
— 70 тыс. евро. Фактически половина этой квартиры (смеется).
— Давайте про Большой театр. Какой у вас там статус?
— Приглашенный солист.
— Вас пригласили на «Нуреева»?
— Нет. Я приехал в 2015 году. В Большом нет сольной арфы, есть группа арфистов из шести человек, два с половиной состава, но пустует место почетного солиста оркестра. Когда я приезжал, я метил на это место. Соответственно, они меня подготавливали, поэтому я играл целый ряд балетов и опер, чтобы втянуться в репертуар и жизнь театра, но потом уже спустя некоторое время, когда объявили конкурс на место, на котором я должен был играть, у меня произошел диалог с художественным руководителем и мы сошлись на том, что я не смогу совмещать все свои проекты: и композицию, и концертный график, и оркестр. Придется чем-то жертвовать, а я не смогу отказаться от концертов. И мы уменьшили мою активность в театре до концерта «Органный гала» и «Нуреева». И если в «Нурееве» прекрасный Игорь Верник заменим на прекрасного и не менее талантливого Владимира Кошевова, то меня заменять некому. Это дико-распиаренный и действительно прекрасный балет и я постоянно уточняю, когда случится следующий раз, чтобы у меня не случилось накладок.
— Ваша роль там тоже необычная? Когда вы играете на сцене.
— Вообще, само по себе появление в Москве очень необычно. За 10 лет в Цюрихе я загнил, я утоп в болоте жизни, из-за которой в Швейцарии такой высокий уровень самоубийств: все хорошо, конфликта нет, устремлений тоже нет. Когда я учился, я шел, играл конкурс на стипендию. Конечно же, с тем багажом, который у меня уже к 15 годам был, я без вопросов побеждал. Мотивации что-то делать, двигаться вперед, куда-то бежать, создавать что-то - абсолютно не было. Я сидел спокойно в учебном заведении, делал все, что от меня требовалось, играл профессионально в футбол, в видеоигры, находил тогда на это время. И вот я приезжаю в Москву, захожу в Большой театр, а там репетиция «Героя нашего времени». Сказали: можно пойти послушать. Ясел, а рядом со мной человек, я что-то спросил, потом завязался разговор, он представился: «Кирилл Серебренников». Мы с ним начали общаться, он сказал, что арфа — это замечательно, у него есть какие-то идеи, мечты. И мой первый год символизировался работой с Кириллом, мы с ним сделали короткометражку по Параджанову для кинофестиваля, где я сыграл главную роль и, соответственно, все музыкальное оформление. Потом в «Гоголь-центре» «Ахматову» с Аллой Демидовой. После этого был «Нуреев» и мое соло в балете... Илье Демуцкому эта идея очень понравилась, и мы долго с ним сидели, я показывал Илье все современные возможности арфы. Хотя театр отреагировал очень нерешительно на то, что арфа будет на сцене — этого не случалось более 100 лет. Последний раз под арфу танцевала Матильда Кшесинская в «Прекрасной жемчужине» Петипа. Но все-таки мы добились. И это очень знаковое событие, потому что 20 минут арфа на авансцене, и я не только музыкант, но и играю определенную роль, смысловую нагрузку. Прохожу всю сцену, сажусь, и случается инструментально-танцевальный дуэт сначала с танцовщиком, потом с балериной. Это точечная работа с балетом, для гурманов, которые понимают всю задумку происходящего. Очень специфичный экспириенс.
— Вас сложно назвать классическим музыкантом. Ну или по крайней мере, вы не очень соответствуете этому представлению. Ездите на Burning Man, играете Фредди Меркури. Вы так популяризируете арфу? Боретесь со стереотипами о классической музыке?
— И со стереотипами тоже. Поверьте человеку с профессией, которую все называют женской. Сотни ваших коллег начинают интервью с вопроса: «А почему вы играете на женском инструменте?» Сейчас классический музыкант — это не тот академический перформер, который был в прошлом веке: выходит конферансье и объявляет «Шопен — 24 этюда»; пианист в накрахмаленной рубашке садится и играет все 24 этюда. Неожиданно, правда? Сейчас миссия музыканта — искать подход к своей публике, которая в данный момент развития интернета глобальна. Есть конкретный музыкант, который создает конкретный продукт, который не обязательно должен быть клиширован.
— То есть он больше продюсер?
— Сейчас музыкант в первую очередь свой собственный импресарио: он продумывает, что можно преподнести. Конечно, этим может заниматься и агентство. Я тоже очень ищу нужных людей, нужные контакты, которые мои собственные модерновые идеи могли бы поддержать, но я не считаю, что моя классическая стезя как-то от этого страдает. Я записываю Шопена, играю на Burning Man; барочная музыка, электронная арфа и другие прелести работы с современной жизнью идут параллельно.
— Российское музыкальное образование готовит таких универсальных людей?
— Образование должно претерпеть изменения. Но эти изменения очень сложны. В Европе, например, когда я учился в Цюрихе, человеку дают абсолютную свободу. В Болонской системе, чтобы получить диплом, тебе надо набрать 120 пунктов: за это тебе дают два пункта, за другое — пять, за третье — полтора. И студент, как в компьютерной игре, должен набрать 120 очков опыта. Он ходит и собирает: пошел и послушал лекцию о французской музыке XVI века, там он пошел послушал про нейронные сети в музыке. Он три года отходил, и в дипломе у него написано, что именно он посетил. В чем здесь проблема? Человеку, когда он учится, нужен ментор. А в Швейцарии отсутствует понятие дисциплины, люди ходят в анабиозе, туда пошли, сюда пошли, а потом человек, получает диплом об окончании академии искусств в городе Цюрих и думает: «Что я буду с этим делать? Пойду-ка я на медицинский». А у нас проблема, шаг вправо-шаг влево — расстрел, есть определенная программа обучения: «будем долбить в одну точку, сколько мы воспитали и еще воспитаем». Чем удобны еще Патриаршие: консерватория близко.
— Как вы видите свою дальнейшую карьеру? Вы музыкант, композитор, продюсер, у вас есть идеи по реформе образования...
— Я понимаю сейчас, что у меня закончился определенный период, когда я посвящал себя только музыке. Я пришел к точке. Прекрасно понимаю, что всю жизнь могу сидеть дома и работать, работать, выходить на сцену, но никакого развития мне это не принесет. Поэтому сейчас, не отметая того, что было сделано, я параллельно начинаю продюсерскую линию, планирую фестиваль в Цюрихе в конце этого года и конкурс и фестиваль в Петербурге в конце следующего года. Масштабные проекты, и я пока не представляю, насколько они сложны. Это очень сложный процесс, ищу нужных людей, спонсоров, связи. Но это крайне интересно, так как, по сути, это уникальные проекты с огромным потенциалом на будущее и сильной государственной поддержкой
— Вы можете совмещать финансовые и творческие вопросы?
— Очень нужно делегировать. Поэтому ищу союзников, в первую очередь персонального помощника, который мог бы взять на себя какие-то определенные аспекты жизни. Очень бы хотелось не сидеть по три-четыре часа в день за ноутбуком, просто отвечая на e-mail, делая рекламы в Facebook, Instagram и так далее. Даже smm-щика для моих нужд сложно найти, но, бывает, везёт на людей.
— Для вас в творческом плане признание — что это?
— Признание — это когда ты становишься частью жизни другого человека. Когда он говорит о себе: «Я работаю там-то, делаю то-то и слушаю это». Вот моя сфера: «Я слушаю». Признание музыканта, когда его слушают, его понимают и он имеет доступ к наибольшему количеству «душ». Это, конечно же, большая ответственность, потому что каждый из музыкантов несет на себе педагогическую нагрузку, он развивает мышление, развивает будущую идеологию, будущую музыку. Взять тех же хиппи и «Битлов» и все, что было вокруг них. Вот это признание. А другое — это, конечно же, последователи. Если я смогу создать ту сферу, где мои идеи соберут людей, которые будут это развивать в том направлении, в котором бы я хотел, — это второй параметр признания и успеха.
— Кому в жизни вы больше всего благодарны за свой творческий путь и за свои успехи?
— Конечно, маме, профессору Консерватории Ирине Александровне Шараповой (фортепиано, концертмейстерское мастерство). Она умудрялась после долгой работы, между концертами, студентами, и меня учить. У меня было очень много педагогов после нее, но каждый раз, когда приходил к новому педагогу, каким бы он именитым ни был, я всегда слышал то же самое, что слышал от мамы дома. Она привила интерес к книгам, к культуре.
— Вы жили за границей и в России, можете сравнивать. Вы говорили, что сами боретесь со стереотипами. А почему в российском обществе много стереотипов, почему в общественном дискурсе сейчас доминирует консервативное восприятие?
— Я сначала обрадую, в каждой стране большое количество стереотипов. В Америке стереотипы в принципе заменяют мышление. Люди уже не мыслят, а все, что у них в голове происходит, — это сетка, которая выстраивается за счет новостей, социальных сетей. Вот там действительно страшно, когда общаешься с людьми, как будто это магнитная лента, на которую записали информацию. Когда спрашиваешь: “А где здесь логика?” или “Можете рассказать поподробнее?”, — они не могут, потому что там просто записано, и все. А в России же очень сложно привыкнуть к новому сознанию. У нас были технологические революции, нравственные, следующая — это революция свободы мышления. Свобода мышления — это очень страшно. Когда человек должен отвечать за свои мысли, почему он думает так, почему он думает по-другому. Если он должен за это отвечать, то это накладывает груз ответственности. И многие этого боятся и пугаются. Легче просто уйти в консерватизм, сказать, что есть определенные догмы и им нужно следовать. Например, в Швейцарии вся наша русская община просто законсервирована в последних годах Советского союза: как человек должен выглядеть, разговаривать, одеваться. Любое проявление сексуальности или другого мышления — это табу. Я, как мужчина, играющий на арфе и не только классическую музыку, разрушаю стереотипы.
— Культура в России сейчас на подъеме или в упадке?
— У нас такой прыгающий график. Когда в стране все было замечательно, в 2010 году, культура была в большом расцвете, но животрепещущих и пронзительных произведений не создавалось, просто было много свободных финансов, которые могли уйти в культуру. После 2014 года очень уменьшился бюджет на культуру, но из-за нестабильности в головах, атмосферы напряженности, сама культура становится творческой, пронзительной, гениальной.
— На ваш взгляд, кто должен поддерживать классическую музыку — государство или бизнес? Сейчас кто-то может окупить затраты на концерт продажами билетов?
— Это бизнес. Очень крупный и конкретный.
— В России это может стать бизнесом?
— Конечно. В России платят за эксклюзив, в этом как раз проблема. Если бы я жил в России, я бы смог организовать этот бизнес. Вопрос даже не в билетах. Билеты окупаются тогда, когда либо 25000 человек на стадионе, либо когда это какой-то мощный эксклюзив и на него покупают билеты по $1-2 тыс. В остальном это весь мерч: диски, записи, футболки. Очень часто я продаю дисков на большую сумму, чем зарабатываю за концерт. И также диджитал — доступ к своим фанатам по всему миру. Очень много музыкальных проектов делается сейчас на краудфандинге. Если вы сделали какую-то композицию и она понравилась 100 подписчикам вашего инстраграма и вы им говорите, что вам для записи трека надо $1 тыс., 100 людям скинуться по $10 не так сложно.
— Вы считаете, что музыкант должен думать, как заработать деньги?
— Вопрос уходит в века… Мы бы не получили такого количества симфоний Моцарта, симфоний Гайдна, если бы они не пытались заработать деньги. Бетховен вообще развел целый бизнес, открыл рубрикационное агентство, сам публиковал свою музыку, налаживал связи. Он был хороший бизнесмен в этом плане. Основный двигатель музыки — зарабатывание денег. Есть Чайковский, который получил поддержку Надежды фонн Мекк и работал на благо всех. Это один путь. Другой путь, который для многих единственный, — это поиск какого-либо заработка.
— Как в ребенке распознать музыкальный талант?
— Талант — это талант, он часто не имеет определенного вектора. Есть предрасположенность у человека, ее можно выявить. Музыкальное образование необходимо, не потому, что это какое-то высокое искусство, это просто язык, который окружает нас везде. И не зная этого языка, мы не можем фильтровать, что мы слушаем. Если бы во всем мире, в каждом супермаркете, машине, дома постоянно бы говорили на арабском языке, а вы его не знаете, это было бы странно. Точно так же и с музыкой, она есть, ее очень много вокруг, и поэтому музыкальное образование нужно. Мне кажется, талантливые люди могут делать абсолютно разные вещи. Может быть, талантливые спортсмены могли бы стать талантливыми пианистами, и наоборот. Но предрасположенность была именно такая. Или просто заставили. Ребенка обязательно нужно отдавать на музыку, желательно на фортепиано. Арфа тоже очень подходит, потому что это гармонический инструмент. Когда работа идет с флейтой, скрипкой, не развивается гармоническое мышление, там одна, максимум две ноты и нету этой палитры возможностей, которая нужна для полного погружения.
— Вы бы сами могли поменять карьеру и стать профессиональным футболистом?
— Мне на тот момент уже было поздно, но у меня были определенные успехи.
— Вы не жалеете о своем выборе?
— Нет, абсолютно. Это же вопрос, где человек прикладывает свои усилия, энергию. Кто-то меняет свою профессию. Мой папа философ, профессионально занимался версткой, дизайном, потом веб-дизайном. Сейчас он системный архитектор блокчейна. Он был совершенно далек от современного организационного и финансового мира, но он полностью поменял вектор.
— По Петербургу скучаете?
— Конечно, скучаю. Наверное, скучает каждый, кто хоть раз там побывал. Если повезло и это не было слякотью под ногами и серым небом над головой. Если человек хоть раз побывал в белые ночи, гулял всю ночь по набережным, по улицам в абсолютно каком-то сне, когда непонятно, день или утро, когда весь город как музей, это какая-то сказка. Санкт-Петербург — город живой, он живет своей жизнью. Москва же наполняется людьми. Вот вы говорите про районы — Патриаршие, один район вот так живет, другой иначе. Москву наполняют люди, без людей Москва пустая, а Питер и без людей будет жить.
Ставьте лайк и подписывайтесь на Патриаршие в Instagram и Facebook.