Казалось, в жизни настала чёрная полоса: последний корабль уплыл прямо у Эльки из-под носа, а следующий, ей сказали, пойдёт только весной. Зима, мол, настала, деточка, какое уж тут судоходство, когда скоро лёд на реке встанет?
Пришлось Эльке отправляться до столицы через вересковые пустоши пешком. Она уже и не рада была, но куда деваться? Уж лучше пустошника встретить, чем городским ищейкам попасться. Хотя ещё неизвестно, кто страшнее…
О пустошниках говорили разное. Одни считали их душами погибших путников, чьи кости остались белеть непогребёнными среди вереска и дрока. Другие говорили, что те появились на заре времён вместе с самими пустошами — бесплодными землями, которые с каждым годом всё ближе и ближе подступали к городам.
Но все сходились в одном: встреча с пустошником была опасна для любого, кто решится путешествовать в одиночку. Особенно, зимой. Эти твари шли на свет костра. Их привлекали тепло человеческого тела и искра жизни, которую они мечтали заполучить себе.
Старики предупреждали, мол, делай, что хочешь, только не смотри пустошнику в глаза, ибо там можно увидеть отражение своих самых жутких страхов. И теперь Эльке предстояло провести несколько ночей подряд среди дрока и вереска. Одной. Сомнений не было: они появятся...
В первую ночь к её костру пришёл Бородач. Элька сперва аж подпрыгнула, завидев учителя, но вовремя одумалась: откуда бы Бородачу здесь взяться? Значит, не он это вовсе, а пустошник в знакомом обличии. Рассудив так, Элька обхватила руками колени и зажмурилась покрепче.
— Значит, такова цена твоей благодарности? — укорил её лже-Бородач, устраиваясь напротив. — Сама ушла, а мне за тебя отдуваться. Ты хоть знаешь, что у нас творится? Мастерскую мою закрыли, учеников распустили, а всё из-за тебя и твоей глупой ласточки! Как нам теперь пережить зиму? Вот что: возвращайся-ка в город и сдайся по-хорошему! За свои дела надо самой отвечать, а не за чужими спинами прятаться.
— Я знаю, кто ты, — потихоньку приоткрыв один глаз, Элька поворошила костёр палкой, и в небо взметнулись яркие искры, — уходи, ты ничего не добьёшься. Настоящий Бородач никогда бы такого не сказал.
— Так это твои мысли, а не его, — пустошник усмехнулся. — Я-то, может, и уйду, а они останутся...
— Вон отсюда! — Элька кинула в пустошника палкой, и тот, охнув, исчез, а вот муки совести никуда не делись.
У настоящего Бородача была жена и трое детишек, и Элька боялась, что ищейки до них доберутся. Страх этот даже не был скрытым: он лежал на поверхности, и пустошник ухватился за первое, до чего дотянулся.
Ах, если бы Элька могла знать всё наперёд... Может тогда и не стала бы лезть на рожон? Сидела бы себе тихо, лепила одинаковые горшки, прожила бы обычную тихую жизнь, зато и не подвела бы никого. А сумела бы она так жить? Элька не знала. И оттого было ещё страшнее.
На вторую ночь на огонёк заглянул Ури-художник. Не такой, каким Элька хотела бы его помнить, а весь в лохмотьях, избитый и израненный.
— Взгляни, что они со мной сделали?! — прохрипел он из тьмы.
Элька зажмурилась и отчаянно замотала головой. Она многое готова была отдать, лишь бы дядька Ури и в самом деле оказался жив, но этот Ури был ненастоящим.
— С тобой будет тоже самое! — посулил ей пустошник в обличии художника. — Вот увидишь. Все, кто преступают закон и осмеливаются творить по своему разумению, плохо заканчивают. Не поймали тебя сейчас, так поймают после. А вечно скрываться всё равно не получится.
— Ну и пусть! — Элька знала, что вести разговоры с пустошниками гиблое дело, но смолчать не смогла. — Зато, может, я успею создать что-нибудь, что людям запомнится. Будут потом и деткам, и внукам рассказывать, мол, жила в давние времена мастерица-искусница, рыжая Эле…
— Ишь, размечталась! — пустошник расхохотался в голос. — Лучше поворачивай назад. Кому ты нужна в столице-то? Мастер Йонс тебя в ученицы не примет: в тебе же таланта ни на грош. А ежели помрёшь, на следующий день люди и не вспомнят, что ты была.
— Неправда! — Элька до хруста сжала кулаки. — вот Данко, бакалейщика сын, говорил, что не забудет меня ни-ког-да!
— Он уже забыл... — прошелестел пустошник из-за её спины, наклонившись к самому уху. — Открой глаза, девочка, и я покажу тебе всё, что случилось после твоего ухода...
Стиснув зубы, Элька не поддалась на уговоры, лишь попыталась оттолкнуть пустошника, да промахнулась — сама едва не упала.
— Пшёл прочь, гад! — она шмыгнула носом. — Дядька Ури никогда бы не сказал, что я никому не нужная. Значит, ты — не он.
Пустошник отскочил и уже издалека огрызнулся:
— Чего орёшь-то? Это же твои мысли, не мои. Разве я виноват, что ты стыдишься своего прошлого, страшишься настоящего, а уж за будущее…
— А за будущее не беспокойся! Оно будет таким, как я захочу, — рявкнула Элька, поддев носком башмака ком глины поувесистее.
Она кидала наугад, но на этот раз попала. Пустошник охнул и растаял в воздухе, посулив напоследок:
— Всё равно завтра я до тебя доберусь.
— А вот подавишься! — Элька открыла глаза и изо всех сил ударила кулаком по твёрдой подмороженной земле.
Её душили слёзы. Пустошник был до обидного прав. Она не знала, правильно ли поступила, и до колик боялась, что мастер Йонс и впрямь откажется взять её в ученицы. Тогда, пожалуй, останется только утопиться.
Говорят, третья ночь всегда самая опасная. В неё всякая нечисть обретает великую силу, а человек, напротив, слабеет, теряет хватку и становится лёгкой добычей.
В час, когда вересковые пустоши окутала тьма, Элька готова была встретить у своего костра кого угодно: матушку-покойницу, с которой не успела попрощаться, или, может, старшую сестрицу Хильде, выскочившую замуж за ростовщика и вмиг позабывшую о бедной родне, но пришёл почему-то Данко...
— Уф, еле догнал. Быстро же ты бегаешь! — он снял с головы шапку. — Ну, здравствуй, Элька. Не ожидала? А вот он я. Дальше, стало быть, вместе пойдём: мне тоже в столицу надобно.
Элька привычно зажмурилась.
— Врёшь, не обманешь. Сгинь, проклятый!
— Эй, это же я, Данко! Не узнала, что ли? А ну-ка погляди на меня.
Её тряхнули за плечи.
— Руки убери! — возмутилась Элька. — Не буду я глядеть! Видеть тебя не желаю.
В самом деле, не мог же Данко побежать за ней, оставив хлебную работу в лавке отца и бросив малышку-сестру, в которой души не чаял? По мнению Эльки, так поступил бы только круглый дурак, а Данко дураком не был. Вроде.
— Ах, вот значит как! — голос пустошника зазвенел от обиды. — Я-то за тобой... а ты… вона какая, оказывается!
— И какая же? — не удержалась Элька.
— Зазнайка. Что, думаешь, ежели тебе удалось ту ласточку вылепить, ты теперь лучше других, а с нами, простыми смертными, и знаться больше не след?
От упрёка Элька аж вскинулась.
— С чего ты взял?
— Со слов твоих да поступков. А мысли читать не обучены мы, уж простите великодушно!
Пустошник говорил совсем как настоящий Данко, и злился очень уж похоже. Элька и рада была бы поверить ему, но не могла. Известно ведь, что эти твари только того и ждут, чтобы человек страху поддался. А Элька больше всего на свете боялась одиночества...
— Уходи! — чуть не плача, закричала она. — Оставь меня в покое!
А сердце дрогнуло: а ну как не пустошника она гонит, а единственного верного друга? Элька с опаской приоткрыла один глаз.
Пустошник не растаял в воздухе, а лишь сжался от её слов, будто от удара, и медленно побрёл прочь в туманы.
Он уходил все дальше и дальше по вересковым полям, и Эльку вдруг будто огнём обожгло: иначе себя ведут пустошники-то!
— Данко! Постой! — она вскочила, побежала, раздирая ноги об колючий дрок, а как догнала (благо, бегала быстро) крепко обхватила обеими руками. — Прости меня! Ох, дура я, дура, не разглядела, что не пустошник ты, а самый настоящий Данко!
— Не разглядела? Да ты и не смотрела!
Он ещё обернуться не успел, а Элька по голосу поняла, что Данко уже не злится.
Она вытерла слёзы и улыбнулась. Всё, никакие пустошники больше не явятся. Ведь те охотятся только на одиноких путников, а их с Данко теперь стало двое. И вместе с ним Эльке было ничего страшно!
===
Подписывайтесь на мой Патреон, чтобы слушать музыку и читать ещё больше волшебных историй.