начало главы - здесь
Морозным воскресным утром Максим Петрович ехал на троллейбусе в храм, чтобы исповедаться и причаститься. Он практически каждое воскресенье вместе с женой ходил в расположенную неподалеку от их квартиры больничную церковь, но причащаться «по старой памяти» ездил в центральный храм, посвященный апостолу Андрею Первозванному.
Сразу же после того памятного четвергового заседания и пятницы, когда он принес и отдал Сирине необходимые 5 тысяч, он почувствовал необходимость «очищения». Это было немного странно для него самого, так как до этого он пару раз сдавал деньги на подобные цели без особых угрызений совести. А тут ему стало нравственно «нехорошо» еще на самом заседании, и на следующий день он, уже испытывая настоящие «муки совести». Он отдал Сирине помятую пятитысячную бумажку, стараясь не встречаться с ней глазами, зная, что она с испытывающей лукавой улыбкой в этот момент смотрит на него.
Максим Петрович вглядывался в проплывающие за окном запорошенные снегом березы и думал, как он будет исповедоваться, какие грехи будет называть и все не мог подобрать название своему «греху»: «Сребролюбие…. Гм, нет не то… Я же не взял, а наоборот отдал деньги, не зажал, как та же Мостовая…» Он поморщился оттого, что думая о собственных грехах, не может не вспоминать и о чужих «огрехах».
«Гордость, гнев, блуд, чревоугодие…, - стал он вновь мысленно перебирать список «смертных» грехов. - Может, чревоугодие?.. Я отдал, чтобы успокоить свое чрево…. Нет, не то. Что там еще осталось?.. Тщеславие?.. Да нет – какая уж тут слава? – стыд один жуткий… Жуткий стыд…» Ему слегка прилила краска к лицу, сделав его розовым, - так ярко он вспомнил тот момент, когда, потоптавшись в «предбаннике», зашел в кабинет к Сирине и торопливо сунул ей эти «гребаные» пять тысяч…. «Уныние, печаль…. Да-да, что-то из этой оперы… Только жутким унынием можно объяснить мое поведение. Ох, стыдоба-то какая!.. И это после всех моих рассуждений о ВОЛ-е – Вере, Отечестве, Любви!.. Какое позорное малодушие!..»
Внезапно он вдруг понял, но нашел необходимое слово – малодушие…
«Да, вот оно – в самую точку!.. Трусость и малодушие… Люди умирали за свою Веру, за свое Отечество, за свою Любовь, а тут – чмо такое! – сидело и трусливо совало потом эти…. (Никаких других эпитетов кроме «гребанные» по отношению к пресловутым пяти тысячам ему в голову не приходило.) деньги…. Даже Острожная и та возмутилась!.. Женщина!.. А он – мужик, христианин!.. Христинин якобы!..»
Максим Петрович и сам не заметил, как простонал на весь троллейбус. Сидящая впереди в высокой бобровой шапке женщина недоуменно оглянулась на него. Петрович сконфузился и встрял в окно. «И вновь малодушие!.. Вновь стыдно – что подумают?.. Малодушие и тщеславие…. Ох, куда ни кинь – везде клин!..
«А боязливым же и неверным – участь в озере огненном, горящем огнем и серой…» - вспомнилась ему «подходящая» библейская цитата из Апокалипсиса.
Он поежился и еще глубже влез бородою под высокий борт синего шарфа, свободно намотанного вокруг шеи. Но розовую краску его лица как-то очень естественно ложились розовые блики солнечного рассвета.
Над заснеженным городом вставало утреннее морозное солнце.
Максим Петрович ехал к так называемой «поздней» - девятичасовой литургии, когда само припозднившееся зимнее солнышко уже вылезало из-за далеких городских окраин и струило потоки розовых холодных лучей на заиндевевшие, продрогшие тела домов и поседевшие от утреннего мороза - просто окоченевшие! - столбы и корявые стволы деревьев. Где-то совсем далеко в сторону от солнца летела густая стая ворон. Издали они казались клочками бездымного черного пепла, поднявшегося от горящего светила и с непостижимой синхронностью сносимого в сторону незримым, постоянно дующим ветром…
Максим Петрович глубоко ушел в себя, пытаясь дойти до корней своего «малодушия». Он испытывал трудно объяснимую рационально боязнь, например к мышам, змеям, собакам…. Несколько лет подряд, проходя по дороге в школу мимо будки с овчаркой за оградой небольшого приземистого домика, он испытывал почти мистический ужас, когда эта «собачка» с яростью рвалась и кидалась на ограду, пытаясь достать проходящего мимо Петровича. Собака казалась ему воплощением вселенской «космической злости», «бесовской ярости», которую обязательно испытают на себе люди, оказавшиеся в аду…. Причем, за несколько лет своих «проходок» он обратил внимание, что собака так реагирует именно на него – задыхаясь от злобного непрестанного лая, брызжа слюной из оскаленной до предела пасти, едва не разрывая тяжелую железную цепь…
Уйдя в себя еще глубже, Максим Петрович припомнил еще один эпизод – уже из своей далекой школьной молодости. Тогда ему на дискотеке немилосердно «набили морду», повредив левый глаз так, что он с тех пор видел хуже правого. Причем, он вначале хорохорился на полупьяного урочного вида босяка, проникшего на дискотеку и приставшего к нему. Но когда они ушли в школьный сад вместе с толпою «зрителей», предвкушавших «хорошую драку», после первого же удара в левый глаз скрючился и только стоял, согнувшись, вытирая хлынувшую из разбитой переносицы кровь и дергаясь от продолжающихся ударов ногами по его телу и заду…
Потом было дознание в милиции, где майор Гранян (надо же - он до сих пор помнил фамилию!) попросил его не писать заявление, чтобы не открывать дело…. И как мучительно потом боялся несколько лет проходить мимо места своего «позора»…
Вспомнил он и еще более ранний эпизод, когда местный урка Бритин однажды остановил его около его же дома и угрожал чем-то (чем – Петрович уже и не помнил), называя «щенком», а он молчал и действительно дрожал от страха как щенок…
Еще несколько жутковатых встреч с наркоманами стали «всплывать» из далекого сознания, как пузыри болотного газа на поверхность затянутого тиной пруда…. Их расфокусированные блуждающие глаза с расширенными до дна зрачками производили на Максима Петровича «удавное» впечатление, когда у него холодели руки и ноги, и он с трудом мог пошевелиться и отвести свой взгляд от созерцания «черных дыр» человеческого сознания.
Потом вновь поплыли уже его учительские школьные годы – сознание как бы потихоньку возвращалось к действительности. Как поначалу пришел – и все горело в его душе и руках…. А потом словно началось какое-то отступление… Отступление в малодушие…. Ему вдруг вспомнился один «мерзкий» эпизод почти двадцатилетней давности. Ученики на одном из его уроков (тогда у него еще не было своего кабинета) специально попортили практически все парты, ободрав с них краску и нарисовав всякие непристойности. Он тогда по какой-то занятости выходил из класса почти на полчаса. А потом в этот кабинет зашел директор и «размазал» молодую «учителку», в чьем кабинете проводил он тогда урок, «по плинтусу»… А он стоял рядом, но так и не сказал, что это было сделано во время его урока… Бедняжка потом сама закупала краску и перекрашивала парты…
- Нет, мама, ты представляешь, она постоянно приходит ночью и включает музыку!.. Я ей уже сколько раз говорила и …. Я и эту ночь практически не спала…
В воспоминания Петровича стали вклиниваться реплики, доносящиеся откуда-то сзади.
- Я ей говорю: выключи или включи хотя бы наушники, в натуре. А она мне – я сама знаю, что и когда включать… Ты тут, мол, не одна живешь… Я ей – это ты тут, овца приблудная! Я, мол, до тебя тут жила, а ты мне будешь порядки новые устанавливать!.. Представляешь?.. Вот тварь наглая!..
Петрович только постепенно осознал, что на кресле сзади него какая-то девушка разговаривает по мобильнику.
- Я ей сказала, еще раз так сделаешь – пожалеешь, и что ты думаешь?.. Позавчера подходит ко мне ее хахаль – ну, не знаю, кто там он ей для нее, на курс старше с историков, и говорит: «Я думаю, будет большая драчка…». А я ему: только попробуй, козел!.. Только подними на меня руку!.. Сразу вылетишь из педа!.. Я это просто так не оставлю…. Будешь еще на меня вонять!..
Потом долгое молчание, означавшее, видимо, что девушка выслушивает «указания» от своей матери.
- Да, эта сучка пусть еще попробует к нему обратиться!..
Это была последняя фраза, которую Максим Петрович уловил, уже выходя с троллейбуса. «И эта студентка пединститута когда-нибудь станет учительницей и придет учить детей?..» - с такой невеселой мыслью он уже входил за запорошенную снегом ограду Андреевского храма.
Внутри храма люди уже стояли в ожидании общей исповеди - недалеко от кануна с горящими поминальными свечами.
Вскоре началась служба, и Максим Петрович стал постепенно погружаться в успокаивающее душу, но бодрящее дух, неспешное православное богослужение. К исповедующимся вышел молоденький священник со светлой курчавой бородкой, прочитал положенные для общей исповеди молитвы, попросил всех назвать свои имена и отодвинуться на пару шагов от аналоя с лежащими на нем крестом и Евангелием. Исповедующиеся медленно один за другим потекли к батюшке, а Максим Петрович, дожидаясь своей очереди, поднял голову вверх, где на полукруглой арке свода была фреска с изображением святого Николая Угодника, останавливающего казнь. Он так и был изображен в архиепископском одеянии, схватившим за руку палача, уже занесшего меч над головой невинного, стоящего на коленях человека.
Эта фреска по контрасту вновь напомнила Максиму о его «малодушии», которое он собрался исповедовать. Его немного смущала молодость священника, хотя за долгую практику он почти научился не обращать на подобные «нюансы» внимания. Мучительны в этом плане были лишь давнишние первые исповеди, когда приходилось выдавливать из себя признания в подростковом и юношеском «онанизме», «сексуальных играх», «блудных помыслах к детям» и прочих «мерзостях». За более чем двадцатилетнюю «исповедную практику» Максим Петрович научился «быть в тонусе» при исповеди: каяться, ощущая бодрость духа и не подавляясь чувством смущения и стыда.
Вот и сейчас Максим Петрович спокойно поведав батюшке о том, что он «грешен малодушием и трусостью, а также связанными с ними тщеславием, зависимостью от людского мнения, а не упования на волю Божию…», неожиданно получил от молодого священника вопрос:
- А в сребролюбии?..
И только в этот миг осознал, что – да!.. В его томлении по поводу «пяти тысяч» не последнюю роль играло и это. Мелочная прижимистость доведенного государством до неизбежной бедности учителя, который не может легко расстаться даже с этим количеством денег и страдает, что нужно отдать их «ни за что»… Что это уже «ущербная психология» мелкого сребролюбца…. И как-то горько-ясно стало, что будь у него хоть миллион долларов и предложи ему при этом отдать те же самые «гребанные» пять тысяч – у него все равно нехорошо заноет под ложечкой…
- Да грешен, батюшка…. – прошептал Максим Петрович и с радостным чувством умиления накрытый епитрахилью услышал над собой разрешительную молитву:
- Се, аз недостойный иерей…. властью Его, мне данною, прощаю и разрешаю тебя, чадо Максиме, от всех грехов…
(продолжение следует... здесь)
начало романа - здесь