Гэвин Фрэнсис — известный шотландский врач и писатель. Он работал на антарктической исследовательской станции и в деревенской клинике в Западной Африке. При любой возможности он отправляется туда, где еще не был, и учится у коллег, не переставая удивляться тому, как сложен, хрупок и прекрасен человеческий организм.
Мы публикуем отрывок из его книги «Метаморфозы. Путешествие хирурга по самым прекрасным и ужасным изменениям человеческого тела», ставшей международным бестселлером.
***
Я узнал о Марке Блейквелле из письма, направленного в больницу из городской тюрьмы. «Вышеупомянутый пациент завтра выходит на свободу, — говорилось там. — Буду благодарен, если вы выпишете ему метадон, согласно приведенным ниже указаниям». Метадон — это опиоид, который прописывают для облегчения «ломки» у героинозависимых. Я просмотрел медицинские записи, предшествовавшие его заключению: множество обращений в отделение экстренной помощи с травмами, полученными в результате драк, и пара обращений к психиатру. Затем внезапная тишина, продлившаяся около десяти лет. Я сообщил о времени приема тюремным медсестрам, и на следующий день он появился в моем кабинете.
Марку было чуть за 40; он был худым и бледным, с коротко остриженными светлыми волосами и тонкими бескровными губами. Между бровями у него была морщина. Он был одет в зеленый спортивный костюм с белыми полосами, а на одной из щек у него виднелись два шрама. Он моргал слишком часто, и глаза его беспокойно бегали по комнате. Однако наиболее удивительными были его татуировки: любительские, сделанные густыми синими чернилами. С одной стороны шеи была паутина, а с другой — нож, указывающий на сердце. На одной щеке были вытатуированы слезы; горло обвивала петля из колючей проволоки. Сквозь редкие волосы виднелись татуировки на голове: свастика, череп и шотландский флаг. Я бросил взгляд на его руки: на правых костяшках было написано «ЛЮБОВЬ», а на левых — «НЕНАВИСТЬ». На больших пальцах были набиты скопления синих точек, а между большим и указательным пальцами правой руки — ласточка.
Он присел у моего стола и бросил на меня сердитый взгляд. На коже вокруг глаз у него были морщины, напоминающие мишень.
— Я пришел за метадоном, — сказал он.
— Разумеется. Какая вам нужна дозировка?
Он сказал театрально:
— Если вам до сих пор это неизвестно, то вы понятия не имеете, что делаете.
— Я лишь проверяю, правильная ли у меня информация.
— 80, — сказал он. — И еще мне нужен диазепам.
— Хорошо, 80. Но я не назначу вам диазепам. Никто не выходит из тюрьмы, принимая его.
— Если вы думаете, что его нельзя достать, то действительно понятия не имеете, что делаете. Если вы не дадите мне рецепт, то я куплю его на улице. Когда за мной приедет полиция, вы будете в этом виноваты.
Все согласные в его голосе были твердыми.
— Если вы нервничаете до такой степени, что готовы купить диазепам на улице, то нам, возможно, стоит обсудить варианты устранения вашей тревожности.
Он что-то прохрипел, вырвал рецепт из моих рук и встал со стула. Затем выражение ярости на его лице смягчилось, он медленно выдохнул и снова сел.
— Простите, — сказал он и уставился на свои ботинки. Он выглядел так, будто пытался подобрать слова.
— Я буду вежлив с вами, если вы будете вежливы со мной, — сказал я.
Он устроился на стуле и сделал глубокий вдох.
— Хорошо, начнем сначала.
С каждым из моих пациентов, принимающих метадон, мы встречаемся ежемесячно, и, пока я работал с Марком, я наблюдал за тем, как отрастают его светлые волосы. Они вились у ушей и стали постепенно закрывать татуировки в виде паутины и ножа. Слезы на щеке были все еще видны, и через открытый вырез его рубашки я видел колючую проволоку, обвивающую шею. В первый день после его освобождения я стал свидетелем того, как он контролирует свою ярость; постепенно ему стало легче это делать благодаря приему лекарств.
Однажды он пришел с забинтованной рукой. Он был одет в футболку поло и к тому моменту принимал уже не 80, а 40 миллиграммов метадона в день. Мы договорились понизить дозировку до 35. Он сказал, что нашел работу в автомастерской — друг порекомендовал его.
— А что случилось с вашей рукой? — спросил я.
— Я выжег татуировку аккумуляторной кислотой, — ответил он.
Я размотал бинт: красные костяшки заживали, но под корками уже просматривались синие чернила.
— Так делали раньше, — сказал я. — Татуированную кожу снимали, а на место раны пересаживали новую кожу. Это не очень эффективно. Сейчас используют лазеры.
— И это работает?
— Иногда, — ответил я. — Вашим татуировкам такой способ подойдет лучше всего. Однако это довольно дорого.
Лазеры для удаления татуировки подбираются согласно пигменту, который необходимо разрушить. Красному и оранжевому пигменту требуется зеленый лазер, синему и черному — красный.
Лазеры обычно осветляют кожу, что может стать проблемой для темнокожих людей.
Мы с Марком встречались ежемесячно, и я каждый раз немного снижал дозировку метадона. Пока его зависимость ослабевала, татуировки постепенно исчезали. К тому моменту, как он перешел на 30 миллиграммов в день, вытатуированные слезы на щеках стали едва заметными пятнами. Он жил очень экономно, тратя все деньги на лазерное удаление тату. К 25 миллиграммам нож и паутина на горле посветлели, и я заметил, что он начал удалять колючую проволоку на горле. К 10 миллиграммам на его лице и шее остались лишь блеклые следы, и он продолжал носить длинные волосы, чтобы скрыть татуировки на черепе.
Спустя год я снова увидел его в клинике. Марк хорошо выглядел: когда он зашел в мой кабинет, его когда-то плотно сжатые серые губы расплылись в широкой улыбке. Он хотел, чтобы я помог ему бросить курить. Я заметил, что ласточка все еще летала между указательным и большим пальцами его правой руки.
— А как же эта? — спросил я, указывая на свободно порхающую птицу.
— А эту я оставлю, — ответил он.