— Харитон, даже не знаю, что сказать. Засмеют ведь люди. Дескать, на старости лет учудили. Да и дети не поймут.
Для своих немалых лет Харитон выглядел куда лучше сверстников-земляков.
Мало тронутая сединой смоль волос списывала с его личного календаря десяток лет.
Ладный, крепок как дуб: есть еще сила в руках натруженных крепко держать молот и бить по раскаленной заготовке. Сколько себя помнил, всегда был при кузнечном ремесле. По малости в учениках ходил, а потом стал незаменим и уважаем во всей округе. С поклоном к нему приезжали по срочным делам: “Харитон Силантич, выручай”.
Народ нёс в его мастерскую починить, подлатать всё что ни попадя. Потому как всякая работа у него спорилась: и по железу, и по дереву мужик рукастый. А для души он делал художественную ковку — все стены были увешаны диковинными поделками, от коих диву давался всяк входящий.
Одно его печалило: некому передать знания, с ним уйдет его ремесло и повесят замок на дверь кузницы. Молодым неинтересно, и в том была сермяжная правда. Дескать, дед Харитон и его дело это анахронизм, сейчас машины всё делают и ручного труда всё меньше. Да и молодежь, как получит аттестат, всё норовила в город уехать. Медом им там намазано.
Жил один. Дети взрослые, разъехались по городам. По дому справлялся, кой какую еду себе сготовить мог, портки постирать — также, а вот нитку в иголку вдеть загрубевшие руки не могли, да и глаза были уже не те. Зашить-пришить с этим женскими делами помогала Евдокия, также одинокая и тоскующая по покинувшим отчий дом детям.
Взрастившая не одно поколение мастеров кузница стояла на возвышении пригорка на окраине села. Евдокия открыла дверь и после свежести морозной улицы едкий запах каленого железа вперемешку с запахом курева ударил ей в нос. Харитон в черном кожаном фартуке сидел понурый и курил, усталые, мускулистые руки положив на колени.
— А, Дуняша. Заходи. — Обернулся на звук щеколды и обрадовался вошедшей.
— Харитон, никак, ты опечалился чем? — Обеспокоено спросила она.
— Я тебе пирожков с яйцами и зеленым лучком принесла, как ты любишь. Поешь, пока теплые. — Говорила она, поглядывая на курившего и вынимая выпечку из тряпья.
— Вот, письмо получил от дочери. — Протягивает перепачканный конверт. — Это самое, зовет к себе жить. Квартиру дают им. Дескать, еще с одним человеком в семье можно трёшку получить. Велит продать дом колхозу и переезжать. Это самое, опять же внучки будут рады. Что скажешь, Дуняша?
— Харитон, у тебя своя голова на плечах. Здесь я тебе не советчица. Вон, сам знаешь, Лукерья продала дом, да поехала к сыну. Квартиру получили большую, как хотели. — Харитон слушал молча, лишь изредка соглашался, кивая.
— Да пришлась снохе не ко двору. Вернулась обратно, председателя умоляла вертать дом взад. Знаешь ли, если бы мои позвали, не поехала бы. Им же от нас только лишние метры нужны. — Грустно сказала и выдохнула долго.
— Это самое, нет, моя кровиночка не такая. — Замотал головой, будто стряхивая зародившееся сомнение.
— Оно, может, и верно, помочь дочери. Да только нечестно, обман, не по душе мне. Да и что я там буду делать без ковки, без своей мастерской. Засохну в асфальтном городе. Это самое, лучше уж они ко мне пусть приезжают погостить.
Конверт занял свое место в шкатулке с остальными письмами детей. Харитон надеялся, что дочь не обидится и поймет его. Он по-прежнему никому не отказывал в помощи. Равным образом мастерил, чинил Евдокие по хозяйству: покосившийся курятник выправил. Та, в свою очередь, старалась разнообразить скудный рацион и чинить одежду Харитона. Так и жили, заботились друг о друге, помогали, проживая в разных концах села.
Однажды ночью Евдокии не спалось. Скрипя кроватью, встала и протопала босыми ногами попить. Зачерпнула ковшом воды, глянула в окно, а в кузнице свет горит. “Ночь-полночь на дворе, а он все работает. Припозднился. Видать, заказ срочный”. — Подумала она.
Харитон в столь поздний час заканчивал работу, которую давно обдумывал, многажды бросал и вновь брался. “Осталось покрасить, к вечеру подсохнет и можно будет отнести”. Вдовец уж много лет — отболело, отпустило. Не думал, не гадал, и вот опять, нахлынуло, закрутило, тиши в душе лишило, как тогда в молодости, когда повстречал свою Любашу. Долго собирался с мыслями. Решился таки — будь что будет.
Наступил вечер. Харитон вошел в переднюю, почти всю собой заполнив. Отряхиваясь от снега правой рукой, а левой держа газетный сверток, громко окликнул:
— Дуняша, ты дома?
Он, конечно, знал, что она дома. Вопрос сей был для приличия. Дескать, хозяйка, встречай гостя.
— Заходи, Харитон. Хорошо, что пришёл. Проходи, вечерить будем.
— Завьюжило нынче. Намело, не видать ни зги. Это самое, завтра приду со своей лопатой, почищу дорожку.
Хозяйка расставляла нехитрый ужин и поглядывала на гостя. Харитон развернул газету и поставил на стол букет из трех кованых ромашек в чудной вазе.
— О, Боже! Как живые! — Евдокия ахнула от изумления.
— Вот. — Крякнул, кашлянул в кулак.
— Мне? Зачем?
— Да так, давно хотел. Это самое, думал розы сделать, да вспомнил, ромашки любишь. — Евдокия посмотрела на него томительно долго, ни слова не сказав. Он не понял, чего в ее глазах было больше: радости или испуга.
Чтобы заполнить неловкую паузу, достал из внутреннего кармана кисет с махоркой, скрутил цигарку и закурил. Запахло душистым дымком. Харитон не признавал магазинных папирос. Дескать, баловство это для юнцов безусых. То ли дело ядренная махорочка — до слёз пробирала.
— Дуняша, сядь. Потолковать к тебе пришёл. О важном. — Помолчал. Откашлялся в кулак.
— Это самое, я красиво говорить не научен. Ты же знаешь, я больше руками мастак. — Мялся, комкал слова.
— Дуняша, ты одна. Я один. Съехаться бы нам. Вдвоем легче как-никак, под одной крышей.
— Харитон, никак, предложение делаешь? — Хохотнула от смущения, зарделась, уголком платка прикрыв рот.
Помолчали оба, стушевались.
— Да уж, и в краску вгонять я мастак. И то верно, уж пора к земле привыкать, а всё туда же: женихаюсь. Это самое, ладно, пойду я, дела у меня на кузне. Считай, что не было разговора. — Встал из-за стола, приосанился для блезиру и ноги его понесли к выходу.
— Харитон, постой. — Хотела было остановить его. Однако ж, ушёл, тихо притворив за собой дверь.
Вьюга успокоилась. Молодая луна взошла и серебристой дорожкой вела Харитона в полушубке нараспашку и шапкой в руке до дома. Жар огненным шаром палил грудь. Оставляя за собой следы в глубоком снеге, кузнец брел будто надломленный. “Прямо не сказала. И не то, чтобы нет, и не то, чтобы да”.
На следующий день кузница молчала, не раздавался с пригорка звон молота. “Что-то не слышно Харитона. Не случилось ли что?” — Болью в сердце отозвалось беспокойство Евдокии.
Кинулась она в кузницу: никого, дверь подперта палкой. “Значит, дома”.
Изба встретила Евдокию студеным воздухом: не топил хозяин со вчерашнего дня.
Раскинув руки, Харитон лежал на кровати. Женщина потрогала лоб.
— Харитоша, да ты весь горишь! Ты чего это?! — Взволнованно суетилась она.
— Да вот, занедужил. — Очнулся из забытья и руку положил на грудь. — Жмет малость тут.
Она положила на него еще одно одеяло и заботливо укутала. Харитон смотрел как хлопотала Евдокия и чувствовал приятную волну. Она вытащила золу, принесла дров, нарезала лучину. Вскоре от растопленной печи пошло тепло, вытесняя холодный воздух.
— Харитоша, ты пока грейся, а я за медом и малиной сбегаю. Чаем горяченьким напою. Дубы не болеют! У меня маслобойка сломалась, тебя дожидается, а ты лежать надумал. Я тебя вмиг на ноги поставлю.
“А может ещё и согласиться. А может еще сойдемся. Нетушки, еще поборемся! — Думал Харитон, дожидаясь Евдокии. — Коли на то пошло, может ещё и ученик у меня будет. Вон, давеча сын Семёна охотно вертелся возле кузницы и глазами зыркал. Можно попробовать дать молот в руки. Глядишь, втянется, и тогда запоет моя кузница двумя голосами, и не сгинет дело кузнечное”.
Продолжение следует.
Благодарю за внимание.
С вами была СТАРАЯ ТЕТРАДЬ. ЗАХОДИТЕ. Высказывайте свое мнение.
Рекомендую прочитать:
Коля, ты поживи у меня. | Сосед по койке | Как я чуть не стал попрошайкой