Когда одни российские экологи публично обвинили других в недостаточной патриотичности с помощью саммита в центре Москвы, а те ответили им «нам некогда, мы пожары тушим», этот обмен мнениями спровоцировал дискуссию о том, какими должны быть настоящие, эталонные экологи и как их «аутентичность» оценивать.
«Зеленый» в экологическом смысле обычно противопоставляется не мадженте, как можно было бы подумать, а коричневому: «коричневая» экономика работает на угле, нефти и газе (в противоположность «зеленым» ВИЭ), «коричневый» экономический рост представляют угрозу для окружающей среды, и так далее. Воспользовавшись этим удобным цветовым решением, N+1 предлагает оценить экологические движения по примеси коричневого в их позициях по некоторым важным научным вопросам.
В первой части материала мы рассказали, как различные экологические движения по-разному работают с ГМО и проблемами атомной энергетики. Читайте ее здесь.
Климат-контроль: глобальное изменение климата
Прежде всего: если у вас есть подозрения, что проблема воздействия деятельности человека на климатическую систему придумана на западе в рамках заговора против России (или не против России специально, а, скажем, против энергетических компаний), идите сначала почитайте первый и второй доклады Росгидромета на эту тему, основанные в том числе на обобщении наилучшей доступной информации по этой проблеме от климатологов и других специалистов. Потом почитайте еще раз, потому что одного раза мало. А потом, если хотите, почитайте сборник типичных вопросов и ответов на них от Алексея Кокорина из WWF России.
Активисты
Там, где у Межправительственной группы экспертов по изменению климата (IPCC) отдельный доклад, у активистов очень часто одно предложение: из-за влияния человека на климат у нас будет больше погодных катастроф всех сортов. Более того, гипотетические катаклизмы в будущем сильно проигрывают катаклизмам в настоящем, поэтому было бы, конечно, очень здорово, если бы можно было не пугать абстрактными прогнозами, а показать пальцем: вот оно как, изменение климата и на вашей улице. Тем более что это работает, люди меняют свои убеждения, отмыв свои дома от грязи после шторма.
Мобилизующий потенциал разрушительных ураганов, засух и наводнений для активизма настолько велик, а телевизионные картинки настолько эффектные, что даже самые стойкие экологические организации иногда не выдерживают и говорят журналистам то, что вообще-то сначала требует подтверждения публикациями в рецензируемых журналах, как это, например, было с жарой лета 2010 года (далеко не сразу разобрались, к слову).
Такие исследования требуют времени и все равно полны вероятностей и осторожных формулировок, а это неудобно, времени объяснять ведь нет. Так что пока на переговорах ООН в конце 2013 года в Варшаве все уже, кажется, решили, что тайфун «Хайянь» вызван изменением климата, научные издания скромно уточняют, что все не так однозначно.
Ученые
Насколько все сложно бывает с распутыванием причинно-следственных связей, удобно показать на примере относительно недавней статьи о наводнении в Крымске, прямо связанном с ростом температуры поверхности Черного моря, в Nature Geoscience. «Нагрев» Черного моря точно есть, но два российских автора статьи не могут сказать, кто в этом виноват, человек или естественная изменчивость — и это нормально, потому что это очень сложный вопрос, спешка в котором не даст ничего хорошего.
На самом деле американские академии наук сделали вывод о том, что, похоже, мы наконец-то можем аккуратно оценивать степень «вины» изменения климата в сегодняшних опасных погодных явлениях, опять же, в вероятностных оценках, а не «точно тебе говорю», без преувеличения в прошлом месяце. И, конечно, никто не отменял необходимость рецензируемых публикаций, воспроизводимости и так далее.
Все нуклеотиды защищены: «патенты на гены»
Активисты
На сайте Greenpeace International рядом с радикальной позицией по ГМО можно найти следующее утверждение: «Мы также выступаем против всех патентов на растения, животных и людей, а также патентов на их гены. Жизнь — это не промышленный товар». Похожей позиции придерживаются, например, «Друзья Земли», и другие организации. Активисты обоснованно ссылаются на данные о том, что на 2005 год запатентовано было 20% известных генов человека, а на 2013 — по-видимому, 41%; по их мнению, это создает барьеры для медицинских исследований и просто несправедливо.
Аргументация на уровне добра, справедливости и прав Матери-Земли смотрится особенно интересно, если учесть, что те же активисты приветствовали принятие в 2010 году Нагойского протокола о доступе к генетическим ресурсам, называя его «началом конца биологического пиратства». То есть жизнь — не промышленный товар, но доходами от ее коммерциализации хорошо бы делиться.
Ученые
Нагойский протокол — одно из тех экологических соглашений, в котором без 300-страничного гида-комментария от Международного союза охраны природы не разберешься. Если совсем кратко, он призван обеспечить «справедливое разделение» выгод от использования генетических ресурсов — всего того полезного для химии, медицины, сельского хозяйства, биотехнологий и так далее, что люди находят в природе — и доступа к ним между пользователями (преимущественно развитые страны и биотехнологические корпорации) и поставщиками (преимущественно развивающиеся страны).
Логика примерно такая: если компания А' из страны А нашла у цветочка, который растет только в стране Б и нигде больше, какой-нибудь особенно нужный белок, страна Б, наверное, не должна оставаться как бы не при делах (а потом когда-нибудь и платить на общих основаниях за лекарственные препараты на основе этого открытия). Хотя бы уже потому, что сохранением цветочка в дикой природе, скорее всего, занимается именно она. Ученые из страны Б, наверное, должны иметь доступ к публикациям по результатам этого открытия (это к тому, что не все выгоды, которыми предлагается делиться, строго материальны).
Поскольку на эту задачу в реальности с трудом хватит букв нескольких алфавитов, общее соглашение должно создать единые правила игры, которые упорядочат эту сферу экономических и правовых отношений и покончат с «диким Западом», который там творится. Никто не удивился, впрочем, что шесть лет спустя протокол хоть и вступил в силу, но ратифицировали его почти исключительно типичные поставщики генетических ресурсов. Ни США, ни Россия, ни Китай протокол не ратифицировали. Дикий Запад тоже всегда кому-то выгоден.
Тема генетических ресурсов и защиты интеллектуальной собственности применительно к ДНК- и РНК-последовательностям — это по-настоящему сложный вопрос, требующий от спорщиков даже не научной, а юридической подготовки, не в последнюю очередь потому, что решается он в судах (а ведь есть же еще и международная торговля и TRIPS!). А на вопрос о том, действительно ли патенты мешают научным исследованиям, есть разные ответы.
Принципиальная патентуемость (patentability) естественных последовательностей нуклеотидов, встречающихся в природе, кажется, определена (нет), а дальше начинается поиск обходных путей и изучение коллизий. Хороший разбор того, что происходит в сфере «патентов на гены» по данным на 2016 год, юридические нерды могут найти в Nature Biotechnology; главный вывод в том, что все, в общем-то, уже почти бросили патентовать «гены растений, животных и людей» и переключились на более надежные «искусственные» объекты.
Вывод
Вообще-то ученые скорее не любят патенты, особенно так называемые патенты «высоко по течению» (upstream) — когда патентуется нечто настолько фундаментальное, что вообще все, кто с этой темой потом связывается, фактически вынуждены получать на это разрешение у держателя патента. (То, что эта сложность частично компенсируется наплевательским отношением ученых к патентам, — заплатка на проблеме, а не ее решение). Куда, казалось бы, еще выше по течению, чем генетическая информация, поэтому экологи и экологи-штрих в этом вопросе вполне могут занять единую позицию даже без применения зажигательной риторики о том, можно ли торговать жизнью.
Frack you: фрекинг
Активисты
Если вы никогда не видели, как горит водопроводная вода в раковине, значит, вы не интересуетесь темой добычи нефти и природного газа с помощью фрекинга (fracking), гидравлического «вскрытия» нефтегазоносного пласта закачиванием туда воды или другой жидкости под давлением. Хотя образ объятого пламенем крана для проблемы — во многом символический, университет Дьюка действительно нашел следы более сильного загрязнения колодцев метаном, этаном и пропаном вблизи мест добычи сланцевого топлива — правда, исследование потом раскритиковали за методологические недостатки. Йель ничего не нашел, как и некоторые другие университеты, и в конце концов в утечках обвинили собственно дефектные скважины, а не фрекинг.
Научный процесс методичного поиска свидетельств того, как гидроразрыв пласта вызывает пылающие краны (или, например, землетрясения), входит в противоречие с деятельностью активистов, у которых почти никогда нет времени объяснять, краны же горят.
Если добавить к этому то, что де-факто вопрос регулирования фрекинга достался небольшим муниципалитетам (никто выше уровнем очень долго не хотел к нему прикасаться), где в Штатах очень сильна прямая демократия, возник полный регуляторный карнавал, с запрещением запретов фрекинга. Это тоже NIMBY-изм во всей красе: интересно, какое количество протестующих против добычи нефти и газа уже полностью отказались от личных автомобилей и перевели свои дома на ВИЭ.
Ученые
Ожидается, что совсем скоро задачу о том, загрязняет ли фрекинг пресноводные ресурсы, окончательно решат трейсеры, безобидные соединения-маркеры, которые позволят точно установить, откуда (вплоть до конкретного производственного участка) в воду попало загрязнение. Интересно, что как минимум один стартап разрабатывает трейсеры на основе ДНК, так что если вы думали, что уж темы-то ГМО и фрекинга скрестить нельзя, у меня для вас плохие новости.
Пока же имеем отчет Агентства по защите окружающей среды (EPA) США об отсутствии каких бы то ни было научных свидетельств систематического загрязнения воды и исследование 2014 года, проведенное в Пенсильвании Министерством энергетики США (как раз с трейсерами из перфторуглеродов). Ну, допустим, они все, и чиновники, и Йель, в кармане у нефтедобытчиков, но ведь другая сторона иногда тоже ведет себя интересно: после того, как исследовательница из Цинциннати получила отрицательный результат — фрекинг, кажется, не загрязняет воду — она не получила дальнейшее финансирование от части доноров. Эта конспирологическая теория, как и все конспирологические теории, на равных «правах» в этом тексте.
Вывод
Когда против фрекинга выступают ученые, они обычно делают это с совершенно других позиций — по сути, как обыкновенные активные граждане, а не как исследователи: коль скоро мы решили, что ради борьбы с изменением климата будем агрессивно сокращать потребление ископаемого топлива, зачем мы тогда так изворачиваемся, чтобы его достать? На фрекинг уходит довольно много (и все больше) воды: с 2005 по 2014 года на добычу сланцевых нефти и газа ушло чуть меньше триллиона (1 000 000 000 000) литров воды, примерно 182 миллиарда в год в последние годы. По статистике Геологической службы США, в одном 2010 году общий объем промышленного использования воды составил около 21,97 триллиона литров, так что это, конечно, проблема, но не только фрекинга.
Выводы
У экологических активистов и ученых есть много примеров успешного сотрудничества с применением имеющейся научной информации по назначению — для информирования содержательного диалога. Благодаря Монреальскому протоколу проблему защиты озонового слоя Земли можно считать в целом решенной (именно так, а не потому что все переключились на новые страшилки; если вы лично забыли про озон и взялись разоблачать глобальное потепление, то это не значит, что ученые и активисты про него тоже забыли), ученые когда-то помогали разоблачать нарушения договоренностей о запрете промысла китов, а сейчас поддерживают полный отказ от (псевдо)научного промысла Японии. Стойкие органические загрязнители, защита лесов от неконтролируемых вырубок и пожаров, ртутное загрязнение — иногда и те, и другие отлично умеют слушать друг друга.
«Ученые доказали» — это отличная и работающая опора для экологического активизма, вот только использовать ее исключительно там, где это удобно, нельзя, как нельзя быть немножко беременной или слегка мертвым. Научный подход — как наследство, принять его частично не получится. И уж точно нельзя отказываться от неудобной правды только потому, что она неудобная и «расколет движение», и притворяться, что наука еще не сказала свое слово, когда это слово вам не нравится.
А никто и не обещал, что будет легко.
Ольга Добровидова