На город опускалась ночь. Ее завоевания как всегда начались с мягкой поступи заката. Он обволакивал землю уютной паволокой, сотканной из теплых, пронизанных легкостью цветов и воздуха нитей, несущих весть о приближении той, что сопутствует снам и видениям. Очарованные красотой заката люди на мгновения забывали обо всем и вспоминали те времена, когда в мире существовало нечто большее, чем ежедневная сковывающая чувства рутина.
И вот, когда наше сознание уже почти погрузилось в забвение, приходит Она. Вы никогда не сможете предсказать её появления, она не подкрадывается, не мчится по шоссе. Она просто возникает, словно внезапное ощущение привязанности, словно бесконечное чувство любви ко всему живому, словно грусть во время дождя. Мир чувств, тонких нитей бытия и таинств – вот её Владения.
На город опускалась ночь, и главный театр готовился к закрытию. Отшумели последние аплодисменты, и даже их отголоски больше не блуждали по запутанным коридорам когда-то роскошного здания из белого камня. В холле больше не раздавались приветственные оклики, не играли отблески света, затерявшиеся в хрусталиках трех громоздких люстр. В буфете не блистало хрусталём шампанское, а в гардеробе каждый бинокль сладко спал в своем чехле, устало потирая линзы в преддверии нового рабочего дня. В дамских комнатах зеркала подбирали очередные лицемерные фразы, которые они будут шептать заглянувшим в их обманчивую гладь людям.
На город опускалась ночь. И главный театр готовился к своему особому представлению. Истаяли мягкие постукивания дамских каблучков и тяжелый гул мужских голосов. Занавес опущен, двери закрыты, свет погашен.
Сегодня ночь пришла в театр. Они приветствовали друг друга, словно старые добрые знакомые - не друзья, но и не чужие. С её приходом многое обрело новый смысл, если не сказать жизнь.
Манекены наконец-то сбросили оковы обездвиженности и запели тонкими, прелестными голосами о танце бессчетного множества пылинок, кружащихся в свете софитов. Маски перестали изображать из себя то, чем они не являются, и просто стали сами собой. А старушки-швабры выбрались из своих каморок и решили помочь навести порядок перед торжеством, ведь, как-никак, в этом они знали толк. Среди всей этой суеты остался незамеченным вздох облегчения, словно легкий порыв ветра, пронесшийся по коридорам. Это был вздох, который говорил об освобождении. Раз в столетие театр мог позволить себе жить своей жизнью. Раз в столетие к нему приходила его старая подруга, кудесница-ночь.
Наступила внезапная тишина. Всё замерло. Близилось начало.
Возник свет. Призрачный, едва уловимый свет. Занавес замерцал мириадами серебристых пылинок, шаловливо блистающих на багровой плоти своего хозяина. Хрусталики люстр решили вспомнить парочку стародавних танцев и, исполняя их, они озарили театр игривым блеском радужных осколков.
Зал постепенно заполнялся. Отовсюду раздавался едва слышный шелест мирных бесед, которые всегда сопровождают тщательно скрываемое ожидание. Ожидание чуда.
Свет усилился. Он стал более ярким и насыщенным и заполнил сцену. Занавес, добродушно усмехнувшись в свою бахромистую бороду, послушно открыл зрителям то, что он так долго скрывал за собой.
На сцене стояла Она. Сотканная из снов, былин, сказаний, древних легенд, ведьминых трав, девичьих ожиданий и всех грехов человеческих. Ночь. Она начала свой танец. Своё представление. И музыкой ей была Земля, её дыхание и страдание. Движениями в танце стали страстные вздохи, тихие всхлипы, туманный бред бессонницы. Она плавно перетекала из одной эмоции в другую, словно река, сплетая все буйство жизни в одно полотно, в одну канву. У её танца не было цели. Это был дикий, первородный хаос и сценой ему был весь мир.
Свет истончился, музыка стала слабеть. Внутрь театра, сквозь плотные стены, стали проникать первые звуки просыпающегося города. Шаги первых проснувшихся людей, звуки закипающих чайников, робкое пение птиц. Движения ночи замедлились. Её очарование поблекло, а сама она, словно почувствовав робкие первые лучи солнца, исчезла.
Cтарый сторож очнулся от странного сна с улыбкой на губах. Сладко потягиваясь, он вышел из своей кабинки, осторожно озираясь. Что-то едва ощутимо переменилось в театре за то время, пока он спал. Может, на улице внезапно похолодало? Он точно не знал, что было причиной этому странному ощущению, но он точно знал, что его старый друг театр сегодня ночью улыбался.