От 4 до 10 примерно лет моей настольной, а также накроватной, подподушечной и вкресельной-с-ногами книгой были куновские «Легенды и мифы Древней Греции». Я их знала в прямом смысле слова наизусть.
В детском саду воспитательница Татьяна Николаевна, когда мы садились рисовать, всегда специально подходила ко мне и просила «больше не рисовать Лампедузу». И я покорно говорила: «Ладно, не буду». Хотя это была никакая не Лампедуза – а моя любимая ослоногая Эмпуза, раздирающая путников на перекрестке трех дорог и пожирающая их мясо. Рисовать ее было в миллион раз интереснее, чем радугу над лесом и самолет с надписью «СССР» на боку, но радуга и самолет Татьяне Николаевне нравились, а Эмпуза - нет.
А вот моя собака Тузик зато охотно играла в жертвоприношение собак ночной богине Гекате. Я резала ей пузо пластмассовым ножом из набора «Айболит», вытаскивала внутренности – комок спутанных шерстяных красных ниток - и заклинала Гекату, прося, чтобы она послала смерть моим врагам, а Тузик лежала на спине, дрыгала лапами и восторженно писалась.
Пластиковый тупой скальпель был, конечно, паллиативом. Поначалу я пыталась вскрывать Тузика большим кухонным ножом, но она громко протестовала, тогда прибегала мама и начинала рассказывать о том, как нельзя мучить зверюшек, и как вообще никого нельзя мучить, и как она надеялась, что я буду доброй, хорошей девочкой, а я....
Я, конечно, пропускала всю эту скучную лирику мимо ушей.
Проблему решила бабушка - когда меня в очередной раз застали за попыткой расчленить живность.
- Значит так, - сказала она. - Если ты зарежешь эту собаку, другой мы тебе не купим!
Этот аргумент показался мне достаточно логичным - и с тех пор тузиковой жизни ничто не угрожало.
Но, пожалуй, больше всего мне нравилось изображать из себя Миноса, Эака и Радаманта – всех троих сразу. Резиновая коза, целлулоидная уточка, Надя лысая, обезьянка с ключиком, половина зеленого крокодила и прочие игрушки - были душами мертвых. Они покорно выстраивались в очередь на медвежьей шкуре, а я, закутанная в простыню и вооруженная ножкой от табуретки, изображающей жезл, судила их грехи. Грехи были разнообразны. Покойники не слушались родителей, плохо учились, варили и ели собственных детей, не чистили зубы и оскорбляли богов. За что некоторые отправлялись в мрачный Тартар – под диван, другим же разрешалось отпить жертвенной клюквенной крови из моей чашки, после чего они удалялись шляться по асфоделевым лугам в бабушкину комнату, где очень кстати был расстелен ковер с цветочками.
Однажды мама вошла в детскую, взяла меня за шиворот, отвела в ванную и спросила строгим голосом : « Ты можешь объяснить мне, что это значит?»
Ванна была наполнена почти до краев. На кране, привязанный за шею шпагатом, висел пупсик, на ногах которого
крепился на другом шпагате груз-подшипник, дабы пластмассовая кукла не плавала в воде, а стояла в ней стоймя. На краю ванной лежала половинка бутерброда с сыром.
Я некоторое время переминалась с ноги на ногу.
- Ну?!
- Это Тантал. Он обманул Зевса и теперь мучается от голода и жажды, хотя стоит в воде и видит обильную пищу…
- Это никакой не Тантал, а безобразие! - сказала мама.