– Катя, тебе не жалко нашей юности? Помнишь, мы жили в общаге на Западном? Как, совершенно трезвые, пели в три часа ночи «Миленький ты мой», собирая на свою голову не так чтоб очень злые матюги из соседних комнат по этажу? И только консьержка широко улыбалась нам в день отъезда: «Кто же теперь петь будет? По ночам так задушевно?»… Как в последние дни у нас не осталось ни еды, ни денег, не считая на обратную дорогу – отложенные строго до рубля. И мы жарили хлеб на общей кухне… Нет, ну сначала на постном масле и на сковородке, а потом уже на общей кухне. И сосед по конфорке – мужик в тельняшке, трениках и шлёпках на босу ногу, - жаривший предвечную яичницу, предложил нам яиц на нашу бедность. И как мы гордо отказались, зная, что потом честно наворуем картошки у соседки по комнате?
Как ехали в полупустом «67»-м на вокзал? Вечер, зима, густая темень за чёрными стёклами. Пятна живых жёлтых окон многоэтажек. То бегут чередой – мелькают, то становятся. Разъедутся автоматические двери: редкий мелкий снежок тихо оседает, залетает в салон; нет желающих подсаживаться на остановках. Все прячутся в тех самых жёлтых окнах, домашних до совершенства в ночь и холод.
И холодный вокзал с жуткими ростовскими железными креслами, которые пронимают до кости сидячую точку, даже через толстый слой бесплатных газет. И тёплый, тёплый вагон – фантастика плацкарты со спящими пассажирами. Хорошо.
Где теперь всё это? В какую копилку оно проваливается, на какой депозит? Не может быть, чтоб если было и прошло, то и не было. Что это за копилка такая? А, Кать?.. Спишь уже?..
