Рядом с чайной открылось кафе «Снежинка». По выходным родители водили меня туда поесть мороженого. Позже появился автомат, из которого мороженое выходило фигурным жгутом. А тогда мне было четыре с половиной года, и моё любимое лакомство привозили в «Снежинку» в высоких металлических гильзах, и буфетчица обыкновенной ложкой раскладывала его в креманки – вазочки на ножках.
Мороженого мне полагалось сто граммов – иначе горло заболит. И есть его нужно было понемногу. А мне хотелось помногу. Мама твёрдо стояла на страже моего здоровья. Она зорко следила, чтобы я набирала мороженое на самый кончик чайной ложки. Я упорствовала и стояла на своём, стремясь зачерпнуть как можно больше. Возникал конфликт.
– В кого ты такая упрямая, я не знаю! – возмущённо говорила мама. – Вот заболит горло, положат снова в больницу, тогда научишься слушаться.
Слово «больница» – мой кошмар. Ещё свежи в памяти воспоминания об инфекционном отделении местной больницы, где я лежала одна, без родителей, двадцать один день. Но и мороженого хотелось невыносимо.
Одним словом, в тёплое время года выходных я всегда ждала с нетерпением. К огромной моей досаде, зимой мороженое в «Снежинку» не привозили.
Зато летом стоило только дождаться, когда родители управятся с домашними делами, и можно наряжаться в красивое платье и отправляться в мороженный поход.
Однажды в субботу, когда мама затеяла большую стирку, а папа был на работе, я поняла: о мороженом надо забыть по крайней мере на неделю.
Я требовала – сначала тихо, потом всё громче, до тех пор пока не перешла на рёв. «Пойдём за мороженым!», «Отведи меня за мороженым!», «Я хочу мороженого!». Эти заклинания повторялись в свободном порядке, но от перестановки их результат не менялся. Мама была непреклонна: «Сегодня мы не успеем, мне нужно ещё вон сколько белья постирать».
Ах, так! Ну, ладно!
– Мама, а давай я сама на автобусе поеду за мороженым!
– О, что придумала! – удивилась мама. – Тебе всего четыре года! Где это видано, чтобы такие маленькие девочки сами ездили за мороженым?
– А что? Ты меня проводи до автобуса и стирай. А я сразу обратно приеду.
– Нет! – сердито сказала мама. – И не приставай ко мне! Сядь на крылечке и порисуй что-нибудь. Или в куклы поиграй.
Мама выполоскала очередную партию белья, сложила его в таз и ушла за дом, где была натянута проволока для сушки.
План созрел моментально. Я переоделась в новое платье, от которого ещё даже этикетку не отрезали, вытащила из маминой сумки кошелёк. Там было не так много денег – один бумажный рубль и четыре копейки мелочью. Рубль я взять не осмелилась, а четыре малюсеньких копеечки вскоре оказались в кармашке моего платья. Я осторожно выглянула в коридорное окно. Мама развесила часть белья и теперь говорила о чём-то с соседкой тётей Надей. Они хохотали. А белья в нашем тазу оставалось ещё порядочно.
Быстро и бесшумно я вышла из дома, спустилась по ступенькам крыльца, дошла до калитки, перешла дорогу и здесь уже припустила во весь опор. Я бежала по обочине Ленинской, как раз в том месте, где никогда не было тротуара. Мне оставалось преодолеть примерно половину пути, когда, оглянувшись, я увидела, как от предыдущей остановки отъезжает автобус. Я понеслась ещё быстрее. Нужно во что бы то ни стало успеть на него, пока мама не спохватилась. Иначе не видать мне мороженого до следующей субботы. Копейки в кармашке подпрыгивали, я на ходу вынула их оттуда и зажала в кулаке.
Насчёт автобусного билета я не беспокоилась – таким маленьким детям никогда не покупают билет. Главное, чтобы моих денег хватило на мороженое.
Уже добежав до остановки «Украинская», я ещё раз оглянулась. О ужас! Сзади, почти настигая меня, бежала мама. Выглядела она очень странно: в домашнем халате, с взлохмаченными волосами, с которых только что сдёрнула косынку. Она бежала и грозила мне кулаком. Но я не планировала останавливаться. Как раз в это время автобус поравнялся со мной, двери открылись, и кондуктор тётя Аня, близкая приятельница моих родителей, громко объявила:
– «Украинская», следующая остановка «Чайная».
Из автобуса вышла женщина с тяжёлой сумкой, в дверях она замешкалась, зацепившись сумкой. Именно этого момента мне и не хватило, чтобы впорхнуть в автобус. Когда я забралась на нижнюю ступеньку, мама уже поравнялась с задней дверью. А тут ещё и тётя Аня сказала водителю, чтобы он подождал, а сама удивлённо спросила меня:
– А ты куда это, девица, собралась? Да в новом платье, да с этикеткой!
– Я за мороженым, – опасаясь быть в ту же секунду пойманной, несколько нервно ответила я и гордо разжала пятерню, продемонстрировав мелочь: У меня и деньги есть!
– Даааа? – удивлённо протянула тётя Аня, а люди в автобусе захихикали.
В этот момент чьи-то руки жёстко обхватили меня за талию и спустили с нижней ступеньки автобуса на пыльный гравий обочины. Я дёрнулась, но не тут-то было. Мама держала меня крепко и не думала отпускать. Они с тётей Аней перекинулись парой слов, автобус отъехал от остановки и был таков. Я с грустью смотрела ему вслед.
Но тут последняя, самая последняя надежда, мелькнула передо мной, как стрела молнии. Отлично! Пусть автобус ушёл, но мы-то с мамой обе здесь, и нам осталось пройти всего одну остановку – и мы у цели!
– Ма, – снова начала я упрашивать, – а давай сходим сейчас за мороженым!
Но мама, цепко схватив за руку, тянула меня за собой в сторону дома. Я орала до колик в животе, размазывая свободной рукой слёзы и пугая редких прохожих. Мама за всю дорогу не произнесла ни слова, а дома поставила меня в угол в коридоре. Она отодвинула тюль на окне и сказала стоять так, чтобы в окно меня было видно. И пригрозила, между прочим, что если я снова вздумаю убежать, то она привяжет меня, как привязывают собачек.
Я долго ревела в углу, потом приехал на обед папа, и я рассказала ему всё.
– Упрямая, как осёл! – сказала мама.
– Пап, мама меня обзывает! – пожаловалась я сквозь всхлипывания. – Скажи, я ведь не осёл!?
А папа погладил меня по макушке и сказал:
– Конечно, ты не осёл.
Я улыбнулась, всё ещё вздрагивая после плача.
А папа добавил:
– Какой же ты осёл? Ты просто маленький ослик, эслише.
Вот это папино ласковое слово «эслише» с ударением на «э» звучало для меня не так обидно.