Он легко оттолкнулся ногами, выгнулся и встал на прямые руки на балконных перилах. Мир в его глазах крутанулся и замер, ничего в нем не изменилось.
Он понял, что вот сейчас может незаметно качнуться вперёд, и…
Опустился на ноги, отёр со лба холодный пот. "Нет. Всё. Завязываю. Хочу жить. Жить, как все".
Он родился в цирковой семье. Родителей своих не помнил. Они погибли, когда ему было три года. Лишь по случайности он не оказался в тот день в "Жигулях", влетевших под "МАЗ".
Люди на старой черно-белой фотографии – женщина и мужчина, оба в спортивных костюмах, улыбающиеся, молодые – долго не воспринимались им, как отец и мать.
Его взял в свою странную семью партнёр родителей Георгий Кудельников, которого он перестал называть "папа" в шестнадцать лет, и называл сперва "дядя Гоша", а потом, как и вся цирковая братия, - "Гога".
В семье этой кроме Кудельникова были его жена Инесса и львы, которых она любила больше мужа и уж конечно больше чужого ребёнка, и которые, в конце концов, свернули ей шею.
С четырёх лет начались тренировки: "шпагаты", "мостики", сальто, фляки, первые выступления на арене, аплодисменты.
Они ездили по всей стране, он учился то в одной, то в другой школе, иногда две недели, иногда два месяца, редко – полгода на одном месте. Поэтому не было у него школьных друзей. Одно из немногих воспоминаний школьной поры: провинциальный городок (название забылось, в нём было много старых купеческих домов), класс пятый или шестой. Девочка с короткой стрижкой и веснушками. Провожал её. Дрался из-за неё с тремя. Побил их. Она убежала домой и смотрела на него в окно, прячась за шторой.
Потом цирковое училище. И гастроли, гастроли…
Армия прошла мимо, лишь коснувшись двухнедельным пребыванием в казарме. Вспоминались нудные строевые занятия да стычка с сержантом, закончившаяся для того плачевно. Вскоре он снова выступал, числясь, видимо, положенные два года в какой-то части.
К сорока годам он – Василий Кудельников – заслуженный артист России, исполнитель уникальных трюков, имеющий отличную квартиру в тихом подмосковном городке, дорогую машину и жену – двадцатилетнюю студентку, красивую и настолько глупую, что позволяет ему каждое утро выполнять эту стойку на перилах балкона. "А что ему будет, он и не такое может".
Он давно понимал, что близок к мигу, когда, поверивший в своё всемогущество, будет лежать грудой изломанных костей на арене ли цирка, на мокром ли асфальте.
Гога Кудельников, спившийся после смерти жены, ещё лет двадцать назад угадал в нём этот вирус.
- Васька, - сказал как-то, - ты знаешь, как погиб боксёр Попенченко?
- Нет.
- Он, когда выступать закончил, в каком-то институте преподавал. И придумал себе щекотку нервов: выйдет на лестничный пролёт, на перила вскочит, ножки свесит и закурит, Ну, и однажды не удержался… Потеря чувства опасности. Чуешь, Васька? И у бати твоего…Так что не увлекайся, жизнь не только цирк и совсем не трюк.
- Я ничего не умею, кроме трюков, - жёстко отвечал юный Кудельников.
Только выполняя трюки, под куполом, без страховки, на грани своих возможностей, а для всех остальных – за гранью, он чувствовал – вот жизнь! Он был полностью счастлив лишь в своём перевёрнутом мире.
Зазвонил телефон, и вкрадчивый мужской голос пропел:
- Господин Кудельников, вы обдумали условия контракта? Вы согласны?
- Нет. Я заканчиваю выступления, - решительно обрубил Кудельников.
Опять вспомнилась та женщина…
Это был очень маленький городок. Стояли в нём с гастролями неделю или две. Почему-то он не в гостинице, а у неё. Как же её звали?.. Надя. Да. Надежда Васильевна.
- Ты согласилась, потому что я артист?
- Нет.
- Врёшь. Всем нравится, что я известный, у меня уникальный номер…Ты же литературу преподаёшь, вспомни-ка, чьё это: "Счастлив летящий вниз головой. Мир для него, хоть на миг, но другой".
- Саша Чёрный, кажется…
- Я – летящий вниз головой. А люди, знаешь, из-под купола – муравьи.
- Молчи! Чем тебе люди не угодили?
Она сердилась. Читала стихи. Рассказывала что-то про учеников. Всё время о ком-то беспокоилась, кому-то помогала. Дома у неё жили покалеченная машиной собака и приблудная кошка.
- Почему ты не замужем? – спросил однажды.
- Вышла бы за тебя. Да ведь не возьмёшь.
Это была правда. Жениться он в то время не собирался.
Цирк уехал. Он думал, что забыл Надежду Васильевну. Оказалось – нет.
"А ведь её город в трёх часах езды на электричке!"
Она – Надежда – его единственная надежда. Он уверовал в это в один миг.
Оставил на столе записку жене, обещая вернуться через три дня, собрал в сумку вещи первой необходимости и отправился на вокзал. Представил, как его Жанна покуривает на крыльце института, заигрывая с сокурсниками, ожидая, когда он подъедет за ней на машине. "Ничего, пешком прогуляешься".
Электричка стремительно отстукивала километры. Кудельников не глядел в окно и на пассажиров. Старался удержать в себе то спасительное чувство…
Деревянный коричневый вокзальчик. Лохматая шавка на перроне. Сонная, замусоренная привокзальная площадка. Старый "мосвич" с помятым капотом. Толстый, с блестящей лысиной водитель, покуривающий "Приму".
- Куда?
- Я не помню точно… Петровский или Ивановский переулок…
- Есть такой. Садись.
Узкие улочки с деревянными мостками по краям, одноэтажные домики, пыльная зелень кустов и деревьев. Мало прохожих и много собак.
- Вот Ивановский. Какой дом?
- Не знаю.
- Ну-у, брат…
И тут он узнал дом с рябиной у окна. И вспомнил её голос: "Но если у дороги куст, особенно рябина…"
Он расплатился с водителем и вышел.
На крыльцо выскочила девочка лет двенадцати в длинной желтой кофте. Она не видела его. Позвала: "Муська, Муська, кыс-кыс-кыс…" Серая кошка подбежала к ней, потерлась об ноги, вспрыгнула на руки.
Девочка была удивительно похожа на свою мать…
В ближайшем магазине Кудельников купил бутылку водки и буханку хлеба. Двинул по переулку, который упёрся, в конце концов, в кладбищенскую ограду.
Кажется, что кладбище старше и больше самого городка.
Розовые развалины часовни. Необхватные липы и тополя в морщинистой коре. Чугунные ограды, камни со стёршимися именами и датами.
Там, где были новые захоронения, он нашёл то, что искал – гранёный стакан на скамеечке у одной из могил. Тут и присел.
Лохматая грязная собака приблизилась к нему, вяло помахивая хвостом, ткнулась холодным носом в руку. Он разделил с ней свой хлеб.
Кудельников пил. И странные, никогда раньше не посещавшие его мысли крутились в голове. Что вот прожил он на белом свете сорок лет, достиг в своём деле высот недосягаемых, а ни к кому в мире не привязался. Нет у него родителей, нет любимой женщины, нет детей. И поездка в этот город, попытка ухватиться за давно минувшее – самообман, и ничто не держит его в этом мире, ни одна ниточка не притягивает к грешной земле…
В тот же вечер, не заезжая домой, он махнул в Москву, подписывать контракт, от которого так решительно отказался утром.
Ему казалось, что даже если бы он захотел, то не мог бы разбиться, настолько автоматически-послушно стало тело, мышцы за годы выступлений.
Его знаменитый номер "Полёт вниз головой", когда он нырял из-под купола и, пролетев метров десять, хватался за перекладину и выходил в стойку на руках, пользовался неизменным успехом. Он работал без страховки.
Иногда ему снилось, что, сорвавшись из-под купола, он не падает, а парит, и уже внизу не залитая мёртвым электрическим светом арена, а бескрайний солнечный мир…
Но в ту ночь другой сон заставил его вскрикнуть от ужаса и проснуться: в чёрной пустоте выполнял он стойку на руках на перекладине. Руки его затекли, случилось невозможное – пальцы разжались, и он падал, падал, падал…
Утром позвонил в цирк, сказал, что болен, но вечером всё же приехал на выступление.
… Дробь барабана, свет прожектора, направленный на него, сотни бледных лиц внизу. Люди желают видеть его трюк, он щекочет им нервы. Они, неспособные оторваться от земли, парить, хотят видеть, как это делает другой. И каждый из них, втайне, ждёт его бессильного падения…
Он срывается, стремительно приближается перекладина… Он чувствует, что сейчас может осуществиться его заветный сон – он не упадёт, полетит!
В последний момент он легко ухватился за перекладину и вышел в стойку на руках. Трюк, как всегда, удался.