Он был в деревне пастухом. По утрам, не ждал зевак, и если хозяева с запозданием выгоняли на улицу скотину, безразлично подгонял стадо, не оглядываясь на кричащих людей. - Вот черт, бобыль, подождать не может. А пастух, словно и не слышал обидных словечек и когда, подгоняемая хозяевами корова равнялась с ним, с каким-то особым равнодушием впивался кончиком кнутовища в лоснящийся бок животного. - У бобыль — чертыхался хозяин — и, впечатав в дорожную пыль увесистый плевок, торопливо возвращался к своему дому. Поселился он в этой деревне после войны и о его прошлом никто ничего не знал. Правда, в одно время прошел слушок, что бобыль был то ли в штрафном батальоне, то ли в плену и сюда якобы попал не по своему желанию. С годами это предположение все реже становилось предметом обсуждения мужиков, а вскоре, когда жизнь наладилась, об этом и вовсе как-то позабыли, только прозвище и осталось. По вечерам, когда солнце цветущим подсолнухом зависает над горизонтом, на завалинках домов собирался весь цвет деревни. Старики, дымя «Севером», теперь костерили американского президента, а женщины обсуждали проблему малочисленности семей. В один из сентябрьских вечеров, когда из дома и выходить не хочется — грязь — бобыль зашел к своему соседу. Тот оторопел. Во-первых, пастух был замкнутым, а потому в отношения с соседями не вступал. Во- вторых, вместо застиранной полосатой рубахи грудь его обтягивала выцветшая и отглаженная гимнастерка, от которой по избе распространялся запах нафталина. А на ней, на гимнастерке, желтели строгие ряды медалей. . Прохор, сосед пастуха, не нашелся что сказать. Но тот выручил: Не удивляйся, что зашел, — ведь тоже живой человек. Он, явно смущаясь,..переступал с ноги на ногу, и, заметивший это Прохор, услужливо подвинул ему табурет, Да ты садись... Он улыбнулся, но его улыбка была растерянной и извиняющейся. И то дело — зашел. Соседи все же. — Неумело начинал разговор Прохор. Он зыркнул на жену и та полезла в погреб. Прохор чувствовал, что завтра будет что рассказать мужикам. Ведь к нему пришел сам пастух — вечный пленник, подгнивающих бревен своего дома. Выпили. Пастух, глядя на покоящуюся на дне стакана смородину, 'Выдавил: Не думай про меня плохого. Сжал стакан и попросил: — Налей еще. Пастух прежде никогда не пил, за что мужики ненавидели его больше всего. Поэтому хозяин удивлялся. И, глядя на пульсирующий кадык пастуха, когда тот опрокидывал в себя содержимое стакана, подумал: «Что-то стряслось с ним». — Я знаю, — продолжал захмелевший гость,— вы меня считаете чужим. Он ткнул вилкой в плоский разрез огурца и, с хрустом его разжевал. Поверь, каждый человек свое горе переносит по-своему. Он вздохнул, как-то тоскливо и в то же время строго глянул в глаза Прохору: — Я ведь воевал, — и тронув рукой свои медали добавил: и не плохо. А вот этот орден —за Курскую дугу. Там же, в Прохоровке, фашисты мою семью сожгли. Думал, не вынесу. Смерти искал. Но, как видишь, жив остался. И уехал от родных мест подальше. А прошлое преследует, где бы ты ни был. Оттого человек подчас и кажется ненормальным, не как все. Ты не серчай. — Пастух снова выпил. — Я бы к тебе и не зашел, да душу что-тo бередит, высказаться хочется... Уезжать я надумал, на родину. Сниться стал дом, который перед войной построил, жена, ребятишки... Не гоже помирать вдали от своих мест. Выглядывающая из-за занавески жена Прохора прослезилась и шептала: Горе какое, а мы и не знали. Пастух встал из-за стола, обернулся на пороге, отражая медалями свет лампочки. Ну, бувайте. Извините, коли чего не так... А на следующий день пастуха на поляне нашли мертвым. Как стало известно, нагрянули «коммерсанты» — водитель рефрижератора п его дружок. Предлагали деньги, чтобы взять несколько бычков. А когда это не подействовало, сами стали их ловить загонять в рефрижератор. Пастух за кнут, а его — ножом. Так и лежал он на поляне в окровавленной застиранной рубахе, а лицо его было спокойным и строгим.