Отмечать день рождения в этот раз у Люды собрались только ее одноклассницы. Но прошел он скучно, и когда подружки ушли, Вера осталась. Люда снова приготовила чай и обе, словно сестры после разлуки, сидели долго за столом и молчали. Но они и считали себя сестрами и делились душевными тайнами. Когда-то они жили рядом, а затем родители Веры переехали в ближайший город, а Люда осталась с матерью в том же поселке, так сильно разросшемся за последние годы. Двадцать девять лет, быстро летят годы, скоро и старухой стану, — нарушила тишину Люда, - старимся понемногу, Верочка, Однако трудно было представить себе, что когда-нибудь состарится эта высокая, крепкая, с жарким румяным лицом, с карими смелыми глазами дивчина. А Вера — маленькая, худенькая, почти не загоревшая. Да и со своей специальностью врача-педиатра она не имела свободного времени, чтобы часто бывать на солнце, выглядела еще моложе своей подруги. - Вот ты ученой стала, - сказала Люда, — вся жизнь впереди. Произнесла она это без зависти — у нее дел и в отделении связи хватает. Замуж не собираешься? — продолжала Люда. Пока нет, — ответила подруга. И хорошо, не торопись. Ошибешься, а потом на всю жизнь след останется. Люда жила с матерью в их стареньком, пропускавшем зимнюю стужу домике. и о том, как жили его обитатели прежде, Вера почти ничего не знала. Отец долгое время болел, потом умер. Люда выросла, зная лишь материнское тепло. Все тяготы легли на плечи матери. И вот Антонине Ивановне уже шестьдесят. На предприятии, где она проработала почти всю свою жизнь, ее тепло проводили на пенсию. А сейчас и домик. и огород, и все нехитрое домашнее хозяйство находились в руках этой милой старушки. И не торопись пока замуж. - повторила Люда. - Со мной пять лет назад чуть не случилось это. Не любил он меня. Весь передо мной встал, когда начал высчитывать наши общие заработки, а домик советовал продать. Все заранее просчитал, сколько нужно будет добавить, чтобы купить машину. И мать уже было определил: здесь недалеко есть дома для престарелых. Но я со своей матерью никогда не расстанусь. — и Люда посмотрела в открытую дверь небольшой кухоньки, где Антонина Ивановна заканчивала хлопотать по хозяйству. — С меня-то брать пример, конечно, ни к чему,— задумчиво произнесла Люда. — У меня характер какой-то особенный, слишком уж мягкий, а жизнь требует иногда быть твердой. Она ведь, как постоянный экзамен, но на экзамене легче: сделал чертеж, вспомнил формулу, уловил успокаивающий взгляд любимой учительницы — и решил задачу. А в жизни сложнее. Кто подскажет единственно верный ответ на задачу, поставленную только для тебя? Ответа на этот вопрос подруги как-то сразу не нашли. Люда, произнеся последнюю фразу, в забытье все еще сидела и глядела перед собой. Может, она думала о том, что едва не произошло в ее жизни, или думала о матери, которую тот, казавшийся близким человеком, хотел отдалить от нее, словно давно отслужившую и ставшую уже ненужной вещь. А ведь сколько раз в ее короткой жизни Люда задавала подобный вопрос матери, и она, убеленная сединами, всегда находила нужный и правильный ответ. Так было и сразу после надежд и сомнений, первых разочарований. Алые паруса школьной романтики, нырнув в первый шквал соленых бурь, чуть потускнели. Не меньше дочери в это время переживала мать. И еще тяжелее — когда после окончания профессионального училища дочь вернулась в родной поселок, но твердого места по специальности так и не нашла. Просто не сработалась с заведующей. Когда последний автобус уходит в город? — спросила Вера. —Я хочу все же сегодня добраться домой. Ближайший — через час, так что времени у нас много, — ответила Люда. Она собрала со стола посуду и понесла на кухню. Мать стояла у стола, готовила что-то. Ее натруженные руки привыкли постоянно что-то делать. Я Верочку провожу? Мать не посоветовала ей, как бывало раньше, потеплее одеться, а сказала лишь: Проводи, а я пока посуду перемою. И она принялась мыть чашки. Вытирала их. глядела в окно и думала о своем. Да и весь день она старалась, чтобы дочь ничего не могла прочесть на ее лице. Она знала, что дочь напрямик сказала этому неприятному для ее памяти человеку «нет», хотя это, возможно, и тяжело было ей сделать. Но об этом она никогда не говорила дочери, размышляла лишь наедине и вздыхала, чтобы дочь этого не слышала.