Над бассейном небо кажется особенно высоким – «Москва». Крепко пахнет хлоркой, шапочки пловчих. Зимой, или вообще в холода, воду греют, пар ровным столбом решительно поднимается к небу. А как стемнеет - фонари, прожектора, пар и иней на голых деревьях создают вокруг сказку.
* Это одна из страниц романа, на который вы случайно или, может быть, неслучайно набрели в Дзене. Начало здесь, предыдущая страница здесь, продолжение здесь
Памятник архитектуры – спуск в метро. Арка счастья – отсюда и до Яузских ворот, нам песня строить и жить помогает. Здесь же и пивная, и в карманах ни копья. И здесь же столики стоячие, покрытые блестящим пластиком, попеременно розовый и голубой блестящий пластик, здесь пахнет пивом, здесь пахнет мокрой тряпкой. Здесь категорически запрещено приносить с собой и распивать. Здесь битое стекло и таракан резвой рысью пробегает прямо по асфальту – воля. Здесь мат-перемат и ты сам виноват, но, прежде всего – мухи, они не то что бы роятся, до этого, конечно, не дошло, но как-то постоянно приковывают к себе внимание, то одна проползет по столу, то другая пощекочет руку, то третья громко пожужжит над самым ухом…
Я - Ваня Авдеев, кончил училище, где учат на художников, и на Гоголях меня знает каждая собака. Как это поется в песне, что если есть в кармане пачка сигарет, но в кармане не пачка сигарет, а полная пустота и в тоже время теснота, поскольку джинсы в обтяжку, и конечно, если не снимать их целую неделю, то в карманах будет пусто и тесно, и в добавок, по такой жаре, еще и в паху будет натерто.
Сегодня, Ваня, с самого утра ты в тягость самому себе. Молодой человек в черной майке, в черных джинсах и в черной куртке. Молодой человек с толстой мордой и толстыми руками и ногами, с толстой шеей (такого не так-то просто задушить), с пухлыми ладонями и цепкими пальцами. Уличный драчун (всегда по пьянке-гулянке) кулаки, кстати сказать, опять разбиты, и ухо чего-то побаливает, и по шее, похоже, кто-то съездил. А на лице? Немедленно ощупать! Нет, вроде бы, нету никаких следов, кроме тех, наверное, что поутру бывают с перепоя. Но в таком виде все равно нельзя являться к маме. Мама, из своей еврейской сущности, твою мятущуюся русскую душу не поймет. Верней, что хуже, будет делать вид, что понимает, когда на самом деле понять здесь ничего нельзя, – если юноше, дожившему до возраста левита, нельзя доверить и ночной посудины.
