Рассуждение, связанное с днем рождения А. Пушкина
Се, творю все новое. Иоанн, Откр. 21:5
Потому что всякое творчество, кроме демонического, совершаемого во имя свое и для себя, есть богосотворчество: им человек поднимает себя над собой, обоживая и собственное сердце, и сердца других. Д. Андреев «Роза мира»
Россия — страна особая. На этом сходились и западники и славянофилы. Они и восславляли ее, и порицали, но всегда ревностно, с любовью. Ф. Тютчев видел в ней «особенную стать», не поддающуюся естественно-научным методам постижения. Он полагал, что «в Россию можно только верить». П. Чаадаев — яростный западник и справедливый критик российского обскурантизма и мракобесия, Христа, однако, не отрицал, а позже, по свидетельству Н. Бердяева, склонялся к неисторическому православию.
1
Особенное в России — ее географическое положение: она — и Восток и Запад одновременно, в этом и двойственность ее, и уникальность. Перекрестное опыление культурами и «сложное цветение», по выражению К. Леонтьева. Это что касается внешнего ее положения.
Но не менее — а, на мой взгляд, даже более важно — ее внутреннее содержание. Смысл, так сказать, самого, не побоюсь этого слова, «русского духа»: «Там русский дух, там Русью пахнет», «Там, на неведомых дорожках/Следы невиданных зверей» (А. Пушкин). Говорю о могучей и сложной, одним словом — поэтической — культуре русского языка. Есть мнение, что русский язык именно для поэзии предназначен. Немецкий, к примеру, больше пригоден для наведения порядка. Аксакал Гете был вполне себе мещанин и вёл упорядоченную жизнь, дожив до старости. По русским же меркам, он скорее тлел, чем сгорал как поэт. Но что русскому хорошо, то немцу смерть. Запредельные крайности по плечу только русским поэтам. Латынь — идеальна для медицины, науки вообще. Английский — парадоксален и общекультурен. Итальянский — специально рожден для оперы, французский — остер и ясен, на татарском — хорошо ругаться в трамвае (шучу). Но русский наш язык, с его инверсионными возможностями, символичностью, музыкальностью и одновременно невероятной пластикой (недаром у нас лучший в мире балет), ассоциативной сложностью создан именно для поэзии. В нем синтез музыки и живописи. Русский язык — в силу той же инверсионности и гибкости — самый молниеносный и жесткий: русский богатырь победил грубого самурая: тот не умел не ругаться. Воинская доблесть стяжала русским не одну победу и снискала славу русскому оружию в справедливых войнах. По казенной надобности бивали мы француза и шведа, монгола и немца. Пусть не лезут. Вот вкратце спектр могущества русского языка. От балета — до победы. От нежнейшего конфликта до сокрушительного удара. Но и неопаляющий жар и прохлада райских видений равно доступны всепроницающе-му нашему наречию: гениальная безглагольная пьеска А. Фета: «Шепот, робкое дыханье. Трели соловья...» Только 12 строк, а брось на другую чашу «Войну и мир» — не перетянет.
К чему я веду? Внешнюю суть России символизирует Александр Невский, но внутренний ее смысл, всеохватный и неуловимый, выражает в полной мере творчество А. Пушкина — явление русской жизни, как снег и всемирная отзывчивость (по Достоевскому). Пушкинский язык — не только патриотический, но и космополитический. Дело в том, что русский космополитизм истинной российской культуры и есть самый обычный для нас патриотизм. Достаточно вспомнить и Федорова с Вернадским, и Хлебникова с Заболоцким, и Мандельштама. Н. Клюев, тем более С. Есенин, не сводимы к картинам деревенской жизни, как кажется сугубым почвенникам. «Персидские мотивы», например, просто переполнены русской языковой нирваной и выходят за рамки туповатой советской действительности, в которой жил (и погиб) «певец села». Родина русского мужика — Лукоморье, что сразу выводит его (и мужика, и творчество Есенина) даже за пределы космоса. Не говоря о ленинско-сталинской удавке. С чем эпигоны крайней красной идеологии не могут не согласиться в силу здравости своего рассудка. С. Есенину было больно, когда резали даже колосья — не то что «под горло лебедей». На высотах человеческого духа русская культура избавлена от иррациональной агрессии высокопримативных классовых инстинктов.
А. Пушкин — создатель современного литературного русского языка, на котором все мы до сих пор думаем и разговариваем. Кто-то просто мычит и бренчит.
Александр Невский — политический символ культурной России. А. Пушкин — поэтический символ многонационального русского духа, человеческой неисчерпаемости. Поэт — а не биографический Пушкин — не есть явление социальной исторической жизни. Он — суть явление великого и могучего русского языка, поэзии как высшей его формы. Поэтому он не сводим к мрачной истории, навязанной человечеству не слишком умными людьми. Смысл поэзии всегда телеологичен. Он обретается исключительно в творческом поиске лично самим человеком. История и социум, чтобы, наконец, обрести смысл, должны быть подчинены человеку, определяемому богочеловеческими, а не утилитарными материалистическими целями. Иначе иметь мы будем прежнюю, кровавую и катастрофическую, историю. А нормальному человеку примириться с ней нельзя.
Александр Невский и А. Пушкин по широте души, высоте духа никак не противоречат друг другу. Оба таинственным образом стяжали славу, каждый на своем поприще. Не обошлось здесь без Провидения. В наше «роковое» время многими утрачена истинная религиозная интуиция. Дальше исторического христианства или государственных преобразований мало кто заглядывает. И в пантеизме далеко не все ценят тончайшие культурные движения, в которых знали толк иные «язычники», например, Гете и В. Набоков. Многих прельщают жестокие исторические пережитки. «Старые меха», «покровитель мух» — ветхая плотскость и кровавое сладострастие. Поэтому вперед, к Александру Невскому и Александру Пушкину!
2
Беседа с директором уфимского
издательства «Вагант» Салаватом Вахитовым
(Продолжение рассуждения)
— Поскольку мы пришли к Пушкину, который, оставаясь в чем-то язычником, был христианином (по собственному признанию), вот что хочу у тебя спросить: как ты относишься к такой разновидности знаков как предзнаменования?
— Хорошо отношусь, по-философски. Предзнаменования — это множество путей реализации твоей собственной судьбы. Можно замечать эти знаки, а можно пропустить что-то очень важное для самого себя.
— Думаю, ещё очень важно научиться верно истолковывать их. Иначе интерпретация принесет больше вреда, чем пользы.
— Поэзия этим и занимается.
— Ты в своем роде культурный собиратель. Когда я вернулся из Петербурга в 2008 году, то совершенно случайно опознал тебя в стремительной прохожей фигурке на улице Коммунистической осенним сумеречным вечером — и окликнул. Вышел я тогда с лито А. Хусаинова. Благодаря моему уфлийству и твоему пушкинскому дружелюбию и пошла волна новых знакомств, изданий множества книг разных авторов. Ты познакомился с моими друзьями из «Бельских просторов», сошелся близко с будущим редактором «Истоков» и даже работаешь теперь в журнале. В связи с этим — вопрос совсем не о нас с тобой: на первом курсе ты «сбежал» от поэзии в науку. Но сейчас вернулся в изящную словесность, что прекрасно. Не связан ли некоторый поэтический ренессанс в Уфе — изданная тобой литература, новые имена — с Пушкиным, который родился 6 июня, как и ты?
— У меня в детстве над кроватью висел портрет А. Пушкина, вырезанный из учебника. Засыпая и просыпаясь я видел его образ и, разумеется, это повлияло на мои интересы. Работая в издательстве, я понимал, что важно развивать литературный процесс именно в Уфе, поскольку наступило время децентрализации культуры, и не обязательно автору реализовывать себя в Москве или Санкт-Петербурге. Новому читателю интереснее читать о том, что происходит рядом с ним, на знакомых улочках, не случаен же такой взрыв интереса к исто-
Алексей КРИВОШЕЕВ
рии Уфы. Поэтому мы и ориентировались именно на уфимскую литературу, и нашу серию назвали «Уфимская книга».
— Не обнаруживаешь ли ты в этом все той же творческой силы, объединительной тенденции, свойственной русской культуре? Пушкинской всечеловеческой отзывчивости, противной классовому пониманию высших человеческих ценностей: порождению озлобления и непримиримой вражды, в сущности, чуждых сильному и доброму духу русской литературной традиции, со всеми растворенными в ней национальностями? Не кажется ли тебе, что простая (читай — дурная) иррациональная деструктивность часто рядится в запятнанные невинной кровью шелка аргументов?
— Русскую литературу творят писатели разных национальностей. Я думаю, это как раз один из тех моментов, который придаёт ей величие и силу и выводит на международную арену. Важно то, что писатели «работают» в одной культурной среде, понимая и принимая сопричастность к её традициям. Ведь то, что в Пушкине была часть африканской крови, нисколько не умаляет его как русского писателя. Поэтому лично у меня вызвала недоумение статья, появившаяся недавно в «Литературной газете», в которой автор пытается доказать, что Пушкин не был негром. Смешно и грустно читать подобное.
Если говорить о литературном процессе, то для меня важно, чтобы весь поток современной литературы был доступен читателю. Слава богу, сейчас Интернет способствует этому. Тем не менее, дело конструктивной критики — воспитывать читательский вкус, не позволяя ему опуститься до примитивного уровня. В этом плане необходима и продуманная государственная политика в области культуры, которая обязана стимулировать серьёзную литературу, не позволяя развлекательному коммерческому чтиву занимать весь литературный рынок.
— Борьба — это нормально. Но она должна быть честной, а не выливаться в доносы, клевету, вождизм и непримиримую вражду — эти бессильные порождения озлобления отнюдь не творческого.
— Поэтому нам и нужен Пушкин с его здоровым интересом к литературе разных народов. Мы вновь и вновь прочитываем Пушкина и понимаем, насколько он современен даже в области писательских технологий. Его динамичная кинематографическая проза очень созвучна сегодняшнему дню. Вот, к примеру, «Пиковая дама» — небольшая повесть, всего несколько страничек, но зато какая ёмкая!
— Как день твоего рождения, так и наша встреча, вероятно, не случайны. Во всяком случае, почти все литературно талантливые силы в Уфе преумножились. (Речь идет не об официальной литературе, насаждаемой власть предержащими, но именно о свободной поэзии.) Как думаешь?
— Дата, наверное, тоже имеет значение, память о Пушкине сильна. К слову! У нас всегда была Пушкинская аллея вдоль театра Оперы и балета по улице Пушкина. Сохранились её замечательные фотографии. Но почему-то аллею хотят переименовать в сквер Р Нуриева. Не думаю, что умно или правильно так поступать. Все-таки личности несоизмеримые.
— Пушкинская аллея — название более широкое. Имя Р. Нуриева принадлежит только миру театра, а «Веселое имя: Пушкин» (А. Блок) соотносимо с любым родом человеческой деятельности. К тому же сама аллея длиннее, чем территория, прилегающая к театру.
Гениальность Пушкина и в том, что он верно расставлял ценностные акценты. Он тонко умел изобразить порок, но поэзия его при этом не была нечестивой. Как и вся великая русская литература. Если вертикаль общечеловеческих ценностей, на твой взгляд, не окончательно разрушена, то скажи, пожалуйста, считаешь ли ты, подобно «солнцу русской поэзии», что поэзия есть высшая форма не только для художественной словесности, но и ценнейший для разумного человеческого вида, свободно им избранный, а не навязанный, образец и существования, и поведения? Говоря по-другому, что поэзия просто священна? И если так, то поэт, которым жива поэзия, которой живо время, не обязан ли быть свободным для нее и независимым ни от чего другого, что мешало бы этой свободе и его служению? «Подобно ветру и орлу, и сердцу девы»? И что долг этой его свободы в том и состоит, чтобы «никому отчета не давать» и «истину царям с улыбкой говорить»?Други-ми словами, считаешь ли ты, что произвол поэта и есть то самое божественное вдохновение, о котором свидетельствовали и Пушкин, и Блок, и другие «божественные посланники»?Либо же поэт обязан плестись вслед за иным государственным самовластьем, подвизавшимся и на культурном поприще. Тащиться за вторичным самодурством, предав жреческое назначение, слезы над вымыслом, орошающие ростки будущей реальности, сладкие звуки и молитвы? Должен ли он безропотно обслуживать очередную государственную идеологию?
— Поэтому всегда было противостояние поэта и власти, Пушкина и царя. Что формировало на свой высший лад историю государства Российского. Нужны умные правители, поддерживающие творцов, не жалеющие денег на то, что бесценно для человечества. Поэтов как никого следует поддерживать и поощрять. Меньше других они способны заботиться о хлебе насущном, ибо все силы отдают служению свободному искусству.
— Что, по-твоему, прекраснее — поэзия или любая из нынешних государственных форм правления, природа которых не внутренняя творческая свобода, а прямое внешнее насилие, пускай не всегда откровенно грубое? Возможно, анархия и хуже социальности, но не желанней ли того и другого сладчайшее из искусств?
— Несомненно! У кого же я недавно прочитал об этом? Помнишь нашего преподавателя в БГУ, В. Хрулёва? Вот что он пишет: «Уже в античности возникла догадка, что культура — это то, ради чего существует человечество. Поэзия — есть оправдание цивилизации. Все остальное смывает время. Что остается от прошлого? Каменные идолы, пирамиды, остатки архитектуры и поэтическое слово. Остальное обращено в пепел и прах».