Марк думал о самоубийстве. И чем дальше он погружался в эти мысли, тем более у него возникали сомнения. Вовсе не на счёт смерти. С ней то всё было предельно понятно. Работа сначала до треска в ушах задолбала, а после и вовсе с неё уволили. Искать новую не хотелось. Ведь всё, что умел он, «высококвалифицированный специалист со стажем» (так было написано в резюме), так это просиживать задницу в офисе, абсолютно ничего в целом не делая и лишь создавая видимость бурного нечеловеческого труда. Друзья? Их у него не было. Все эти... товарищи, тянули разве что на статус собутыльников, ведь собираясь с ними, рано или поздно дело доходило до стаканчика другого, а заканчивалось сущей несуразицей, вроде разговоров о политике и бестолковой философией о никому ненужных вещах. Нет, надо было всё менять и скорее. Но так не хотелось. Ведь его жизненным призванием было пролёживать бока в пятницу перед теликом и ненавидеть весь мир во главе с самим собой за всю эту бесполезность. Тошнило. Рвало правдой и наружу. Погано было насквозь и полностью. Девушка бросила с формулировкой, что полюбила его совсем другим человеком, а этот он – зануда был ей совсем чужим человеком. Лучше быть одной, наверное, чем с таким вот серым персонажем. И Марк это отлично понимал. Душой чувствовал всё то же, чем болела сейчас его уже бывшая вторая половина. Ненавидел себя за всё, что имел внутри. Считал беспредельно пропавшим, прогнившим содержимое тяжёлого уставшего тела. И вопрос стоял лишь сущности в одном – каким образом покончить всё это безобразие. Хотелось найти что-то наиболее подходящее. Будто пальто выбирал себе на сезон, а вовсе не смерть.
«С одной стороны, - думал Марк, поглаживая руку тонкой пластинкой сменного лезвия для станка, - вены резать конечно проще. Главное это знать, что делается это вдоль, а совсем не поперек внутренней стороны запястья». Но и тут его ждало разочарование, надо сказать. Дело в том, что лечь в ванну с тёплой водой, предварительно вспоров руку и истекать кровью – мог каждый дурак, по мнению Марка. До тошноты это было мейнстримом. Никакой романтики. Куда более вероятно было по неумению порезать себе сухожилия, что закончилось бы адской болью, немедленной госпитализацией и полным провалом операции.
«Да и как-то по-бабски это всё», - вдруг пришло ему в голову и тотчас сам собой откинулся данный вариант, как и старое лезвие во вспотевшей ладошке. Другое дело таблетки. Травиться, в какой-то степени, это даже искусство. Многие годами поглощают жадно ядовитые смеси, в надежде, что однажды они их доконают окончательно, растягивая свою суицидальную мысль на тысячи страниц книги собственной жалкой жизни. Жизнёнки. Умирали от отравления по собственной воле многие великие люди: Демосфен и Клеопатра, Ганнибал и Кандинский… Мэрилин Монро в конце концов. Из доступных и более-менее надёжных ядов в наше время были разве что таблетки. Они продавались в каждой аптеке и отпускались очень часто безо всякого рецепта. Да и дома могло быть что-то вполне подходящее по такому случаю.
Марк встал, прошёлся до старой тумбочки, в маленьком выдвижном шкафчике которой хранился стратегический запас медицинских препаратов. Выдвинул, поискал, звучно рыская, шурша среди пузырьков, флаконов и бумажных пачек по десять капсул в каждой непонятно с чем. На некоторых стерлись уже частично надписи и было неразборчиво написано что-то от руки. Впрочем, если вглядываться, что сейчас и делал Марк, можно было понять, что это и от чего. Было всё, для любой ситуации, от кори до гепатита, но совсем не было ничего на случай самоубийства. С досадой захлопнул этот чёртов ящик боли и разочарований. Вот она шкатулка Пандоры в материальной форме. Закрыть старую развалюху получилось не сразу, тем более что изнутри, после тщательной ревизии что-то упорно сопротивлялось тому. Пнул тумбу с досады, после чего ужасно разболелась нога. Прихрамывая побрёл обратно на кухню, где, свалившись на стул вдруг уткнулся взглядом в газовую плиту.
«А это идея», - мелькнуло в голове. Два варианта: газ обычный или угарный. По всем показателям побеждал последний. Где-то он слышал, что люди по неосторожности умирающие от этой штуки, ложась, например, спать ночью и так и не проснувшись на утро, бывают найдены с умиротворенным выражением лица. Как будто не в мир иной отправились, а до сих пор спят. Кажется, потереби их за руку и откроют глаза, спросят, какого чёрта их беспокоят в столь ранний час. Но нет… Если в комнате закупорить все щели, то вполне можно устроить себе такую вот лабораторию сна. Последнего сна. Сна вечного, сладкого и очень крепкого. По лицу отчего-то расплылась улыбка. Но вот ещё история, которую тоже отлично помнил мозг, но вот откуда – памяти не хватало. Жила-была себе на свете семья, которая будучи постояльцами многоквартирного дома, решила подобным образом свести счёты с жизнью. Но из-за проклятой щели в полу и законам физики, раньше своего срока на тот свет отправилась совсем другая ячейка общества, находящаяся в тот вечер этажом ниже. Нет, травить других Марк не хотел. В силу природной бесхребетности (а может приобретённой), был он человеком добрым, что называется пацифистом. И такой вариант его не устраивал. Риск дело благородное лишь до тех пор, пока дело касается самого себя. Когда на кон поставлены чужие жизни – это называется маршрутка.
«Если удушье, так лучше петля. Вариант проверенный многовековыми казнями, пытками, подстроенными самоубийствами, - размышлял Марк, - Есенин умер от повешенья, Цветаева. Если всё удачно сделать, то раз и всё. Никаких страданий». Он встал. Нога ещё гудела. Погладил её. Начал ковылять по комнате. Остановился у подоконника. Опёрся.
«Решено!» - хлопнул он ладонями по деревянной поверхности. – Пойду возьму денег, накину куртку и в ближайший хозяйственный. Выбирать что попрочнее, чтоб выдержало, чтоб не порвалось в самый ответственный момент». Решительно развернувшись, он было браво зашагал в спальню, но в тот же момент схватился за ногу и уже так, кое-как, пополз буквально, в соседнюю комнату.
Через час, заметно прихрамывая, Марк шёл по тротуару полупустой в рабочий день улицы. Мимо проносились машины, игриво подмигивая ему бликами фар. Солнце светило в глаза, отчего приходилось щурится. Обросшие щёки и подбородок вызывали непреодолимое желание побриться. Впрочем, какая уже разница. Скоро всё закончится. Останется только одиноко болтающееся в удавке тело, холодное и безжизненное, которое не чувствует ни боли в ноге, ни душевных терзаний, ни этих проклятых, покрытых неухоженной растительностью отдельных частей лица.
Его внимание привлекла витрина с оружием. Там были выставлены на всеобщий показ старинные пистолеты и сабли, ружья и кинжалы, светящийся стальным блеском револьвер и большущий рыцарский меч. Много всего, чем мог бы разжиться маньяк, конечно, если он коллекционер декоративных изделий. Это была лишь сувенирная лавка и большинство стрелковых орудий по-видимому являлись простыми зажигалками. Но Марк как всегда думал о своём. Он внезапно осознал, что в повешенье нет никакой эстетики. Только представьте это тело, с распухшим языком и большой багровой головой, не говоря о лужах, что образовались под ним на полу. Он поморщился. Жуть. Другое дело один единственный выстрел в голову. Будет много крови, конечно, и скорее всего от черепной коробки со всем её содержимым ничего не останется, кроме следов на полу и стенах. Но эта картина, как ему казалось, гораздо приятней той, что виделась, выбери Марк петлю. Озарение ослепило, заволокло, понесло его по бурлящей реке. Всё дело в том, что на даче, в старом домике, где никто из его семьи не появляется порой годами, осталось старое дедовское ружье. Ещё с войны. Надо, конечно, будет привести его в порядок. Прочистить как следует, смазать, проверить. Но ведь это не так страшно. Самое главное, что скорость боли гораздо ниже скорости пули, в конечном счёте не оставляющей жертве никакого шанса. Он прислонился к витрине щекой. Увидел глаза свои, уставшие, больные. Вовсе не от каких-то изнуряющих физических нагрузок, а от простого быта. Неприспособленность к этой жизни, незакалённость. Он не был создан для этой жизни, но ведь и умирать никто не создан. То есть, понятное дело, что всех нас ждёт один итог, но ведь всё это не сама цель. Важно лишь то, что до неё. Предназначение не может быть смертью. И если есть Бог или некий вселенский замысел, которого просто не может не быть, ведь вселенная большой механизм на громадной скорости вращающийся и действующий, согласно определенным законам. И каждая его деталь, пускай самая незначительная, несёт свой крест, создана для выполнения определенной задачи (какой именно неизвестно, но она есть). Марк понял, что не хочет умирать в самой глубине души своей. Нет в нём подобного стремления, просто не видит он решения сложившейся ситуации. Не знает, не понимает, как распутать клубок из накопившихся проблем. Как перебороть самого себя, преодолеть лень и сложившиеся черты характеры. Изменится ради себя и во имя мира…
Но мысли его так и остались незаконченными. Огромная махина балкона, оторвавшегося внезапно от стены дома, погребла под собой хрупкое тельце несчастного человека.
15:12
24/02
2018г.
ВИКТОР ЧЕРНОВ