Не лучшее из времен в худшем из мест. Так начинается его любимая (когда-то) книга про «чужих», великолепного Алана Дина Фостера.
Хотя почему все так печально? Это ведь для прекраснодушной интеллигенции война – что-то из ряда вон выходящее. А когда сделал ее, проклятую, своей профессией, то все ее ужасы переживаешь как хоть и зло, но все же неизбежное. Которое надо пережить, и особо не обращать на все это внимание. И побыстрее забыть. Если тебя не коснулось, конечно. Это просто работа, ничем не хуже и не лучше работы в банковском офисе. Да и ту же самую интеллигенцию надо защищать от ужасов злого мира. Как сказал современный великий классик, волк ни за что не хочет возлечь рядом с ягненком и питаться травой.
Аул догорал. Догорал он, надо сказать, красиво. Уже редкие всполохи пламени и огромное количество красных, еще не потухших угольков, удивительно поэтично смотрелись на ночном фоне отрогов горного хребта. И это настраивало на эдакий философский лад.
Две некогда братские союзные республики намертво сцепились из-за клочка горной территории, напрочь забыв о том, что еще недавно пребывали в составе Великого и Могучего. И группе, которую он в этот раз курировал, следовало во что бы то ни стало уничтожить склад с оружием, по данным информатора находившийся именно в этом ауле, и который одна из этих самых бывших могла обратить против другой, которая по вероисповеданию была нам ближе и роднее. Своим следует помогать.
Согласно легенде, по аулу час назад отработала тяжелая артиллерия одной из сторон (хотя откуда у них такое…), и танки и машины реактивной артиллерии уходили с боевых позиций, снабженные соответствующими опознавателями, говорившими о том, что трогать их совершенно не следует, а наоборот, следует пропустить и забыть об их существовании, а лучше о том, что они и были в это время в этом самом месте.
Не первый год служим и офицерские погоны носим, а целый второй уже к половине подошел…
Командир группы подал команду на выдвижение, и он, формально в группе никому не подчинявшийся а только надзиравший и решавший исключительно свои задачи, последовал за последним бойцом. А задачи были простые, как белка об стол. Информатор, сообщивший о складе, был его. Вот и требовалось убедиться.
К развалинам выдвинулись довольно быстро, не прошло и часа. Залегли вокруг и начали осматриваться. Вроде тихо, шевелений нет. Да их и быть не могло после такого огневого налета.
В аул заходили по всей форме, причем впереди шла разведка в составе одной боевой тройки. Вот она то, разведка эта самая, и зашла в очередные развалины.
Через короткое время старший тройки высунулся из остатков дома и подал сигнал на приближение основных сил. Это было ново, и ему показалось, что искомый склад обнаружен.
Два огромных, скрученных в трубу ковра лежали посреди подвального помещения. И, похоже, шевелились…
Повинуясь командиру группы их быстро осмотрели на предмет возможных «закладок», причем во время осмотра ковры начали издавать человеческие звуки, очень напоминавшие всхлипования. А после удара армейским ботинком и вовсе послышалось что-то, напоминавшее женский вскрик…
В соответствии с принятыми на такой случай инструкциями группа просто обязана была лить свиней из всего, что стреляло, в сторону раздавшихся звуков. А потом выскочить из подвала, и для надежности закидать его гранатами. Да и не только по инструкции, жизнь так приучила. Но стояла тишина. Мертвая, гробовая.
Его палец свело судорогой на спусковом крючке, и что-то, возможно, повеление свыше, заставило переместить его под спуск, подперев его от неожиданного выстрела.
Первое, что бросилось в глаза во время раскрутки первого ковра, были женские волосы, светлые и беспорядочно спутанные. Такая же светловолосая оказалась во втором ковре.
Понятно было, что не местные. Они все темненькие и светлых среди них не бывает.
Группа, в составе 11 перемазанных маскировочным кремом морд, с ног до головы обвешанных оружием (пусть и не самым страшным, всего-то автоматы и прочий джентльменский набор вышедших погулять на свободе) с тупой военной решимостью и милитаристской непреклонностью взирала на двух женщин лет 30-35, явно славянского облика, как было сказано выше, светловолосых.
На лицах последних, как выразился уже несовременный опять же классик, царило легкое смешение чувств, отражавших внутреннее душевное борение. С лица одной из них с отпечатком ослепительной, но какой-то былой уже красоты взирали огромные, синие глаза то ли с надежной, то ли с ужасом. Взгляд второй был потухшим, и вся ее фигура, поникшие плечи, выражение лица отражали покорность судьбе, согласие на все…
- Мальчики, вы русские? – с надеждой пролепетала первая.
Трехэтажный мат в ответе Командира заставил ее убедиться в правильности своего предположения. Женские рыдания не сотрясли, а обрушили затхлый воздух подвала, и девчонки, уже не в силах держаться на подкашивающихся коленях, повисли на первых бойцах, которые стояли ближе, смывая маскировочный крем с их физиономий своими слезами.
- Девоньки, да вы что-же, да как, да откуда…- забормотал Бацилла, представитель самой гуманной профессии, включавшийся в каждую группу на такие вот выходы, судорожно гладя волосы повиснувшей на нем девушке, прижимая ее к себе. - Да кто же вас так... -.
- Доктор, хорош уже – одернул его Командир.
По злой насмешке судьбы склад оружия во время огневого налета не пострадал, как не пострадали и несчастные девчонки, поскольку расположен он был в этом же самом подвале, достаточно хорошо укрытом от осколков и прочей железной нечисти, летавшей во время налета. Стало быть, информатор не подвел, и грохать этот склад следовало сейчас же, пока не подошли какие-либо неприятные типы, желающие его спасти. Что и было проделано с легкостью и некоторым даже изяществом.
На обратном маршруте группу никто не потревожил, хотя двигались достаточно медленно, не соблюдая маскировки, поскольку двух освобожденных пленниц (это стало уже достаточно четко понятно) замаскировать и заставить двигаться перебежками и маскироваться в складках местности было достаточно сложно, да и одежда их маскировке не способствовала.
Вернувшись на базу, после бани и приема пищи, несколько отдохнувшие и даже порозовевшие, девчонки предстали перед ним. Работа такая у него была. Выяснять то, что иные несознательные пытались укрыть.
Единственно, чем хорош был старина Мюллер в классическом фильме (не считая игры Броневого, конечно), так это знаменитой фразой: «Верить нельзя никому, даже себе. Мне – можно». Так и жил он, так и относился к людям. Неважно, своим или чужим. Хотя здраво понимал, что подставы такой от сопредельной державы (или еще республики единого и могучего), руководимой и направляемой заокеанскими инструкторами быть не может, уж больно жалко такой объем оружия и боеприпасов, который они уничтожили, и выстраивать такую цепочку с дезой, внедренной информатору, и непонятным конечным результатом (уж спасенных-то девок никто к тайнам не допустит), просто не имеет смысла. Да и девчонки уж больно натурально смотрелись, явно видно было, что хлебнули по самое не балуйся.
А вот чего хлебнули и где, и с кем, ему и предстояло выяснить.
Хотя опять же, по здравому размышлению он понимал, что пустышку потянет. Нет там ничего серьезного, и быть не может.
Хотя в каком аспекте посмотреть… Что не серьезно для державы, может быть очень серьезно для отдельно взятого, конкретного человека. А для чего мы живем, если не для того, чтобы помогать?
Есть такая наука, философия называется. Вот от нее-то, черт бы ее подрал, все беды в жизни. И отвечает она на вопрос «Зачем».