В такую погоду проснуться бы в Таллинне у St.Barbara, не торопясь, выйти к завтраку в сводчатый подвальчик, а там – кофе со сливками, заметим, и свежий хлеб – ночью пекли, и жареная картошка с селедкой посреди блинчиков в вареньем и кремом – это уж непременно, и ветчиной отполировать. И второй кофе со сливками. В нормальной жизни я едва ли стану есть что-то такое с утра, потому что, как правило, утром вообще не хочу есть, но здесь… здесь же совсем иное дело!
Потом одеться по этой странной погоде, взять зонт и маленькую, подчеркиваю, маленькую сумочку, пять минут до Нигулисте пешком, где по стенам Данс Макабр в полный рост – все, как мы любим, а церковь пустая, гулкая, выжившая во все авианалеты, когда остальное лежало в руинах. До Ратушной площади полтора поворота, запах корицы и миндаля парит в воздухе, облик города всегда свежий, видимо, из-за моря, настроение города – ранняя весна или ранняя осень. А под городской стеной мастерицы прямо на улице продают цветастую эстонскую шерсть в немыслимых узорах и сочетаниях, длиннохвостые колпаки, которые спасают в любой мороз лучше меха, чулки в северных узорах, пледы. Все это – гладить, прикасаться, мерять, кайфовать тактильно, словно большое животное, сильное, пахнущее лесом, позволяет себя ласкать. Что-нибудь купить, терзаясь, что поддалась вещизму. Втайне радоваться, поглаживая шерстяного котенка, свернувшегося в сумке. Обойти каждую сувенирницу, продавать глаза со страстью и вдохновением – здесь дерево, там витражи, янтарь и марципан. Услыхать колокола, зайти в Олевисте. Зачем-то решиться на башню, наверху задохнуться от ветра с моря, проклясть самую идею трехсот ступеней, ста двадцати метров метров, потому что чем ниже, тем явственней подкламываются колени, тем больше кружится голова и настигает клаустрофобия. Радоваться, как ребенок, одолев последние пять шагов, вывалившись на белый свет. Пройти вдоль стены Старого города почти до самой Долгой Ноги, проводя кончиками пальцев по серому камню. Меня здесь настигает очень странное ощущение дома, видимо, потому, что дом мой утрачен где-то пятнадцатом-шестнадцатом веке, я врастаю в узкие улочки таких городов мгновенно, а отрывать себя приходится с кожей. Но Таллинн – не Стерлинг, не Эдинбург, можно метнуться на выходные. И это неоспоримый плюс.
Обойти все, все улочки, что помнишь наощупь с прошлого раза. Санта-Катарина и чудовищные ребра каменных стропил между домами.
И почтовый ящик на церкви Матери Божией – да. Там так тихо, что непонятно, есть ли люди внутри. Мне всегда кажется, что там есть те люди внутри… которые были когда-то. Я не ощущаю их мертвыми. Время параллельно, но иногда эти прямые пересекаются, и я с готовностью проваливаюсь в чужую жизнь.
Церковь Святого Духа – очень настоящая, очень «оттуда». Чужая жизнь вливается в меня и захлестывает. Я живу здесь глазами и ушами – долго вслушиваясь и долго всматриваясь, и если я знаю что-нибудь про «здесь и сейчас», это именно в путешествии.
Зайти в собор Александра Невского – уже у Тоомпеа – в который раз мрачно подивившись его расположению, помедлить при входе у мемориальных плит русских моряков – вся семья перечислена на мраморе, предок погиб при Чесме, потомок – при Порт-Артуре. Я чувствую эту цепь судеб, уходящих в туман прошлого, кожей, если нужно, я назову их по именам – я придумаю эти имена, но люди, возникшие от строки, станут от того не менее живыми. Концентрированное время и концентрированная жизнь – одиночества нужно искать в городах, но и самое яркое чувство причастности достигается там же. Природа не вызывает во мне, как правило, того жгучего интереса, того ощущения свободы исследования, что город, предоставленный мне одной.
Острота весеннего неба, синева начала - или раскаленная добела синева осени, предвестье конца, тени, зимы. Осенью, как никогда, как птицу, тянет меня в миграцию, даже если это внутренняя миграция. Последний раз – пять лет назад, и я соскучилась по каждому камню.
Блуждая по городу, напробоваться пряного и острого миндаля, потому что лотки на каждом углу, а бойкие девушки в лучших традициях продавщиц ганзейского города радушны настолько, что голодным не уйдет никто. Припасти марципанов себе, в подарок и про запас, льняной нити – плести свое кружево, когда плету не из слов. А вечером, в сумерках – и выпить со Смертью у Peppersack, она туда заходит на выходных пропустить кружечку, нисколько не обращая внимания на подходящую клиентуру. «Праздничное блюдо копьеносца» рассчитано на четырех латников минимум, но крепленый кофе лучше всего в Olde Hansa, где по стенам бегут тени пятнадцатого века, как следует из названия, где пятнадцатый звучит флейтой и лютней из-под потолка, а салфетки с приборами подают со словами: «Оружие! И тряпки…».
В такую погоду проснуться бы в Таллинне – и вечером уснуть не одной.