Несколько лет назад мне посчастливилось побеседовать с композитором Анатолием Владимировичем Кальварским, которому в этом году исполняется 85 лет. Здоровья Анатолию Владимировичу и новых творческих успехов.
– Вы работаете в жанре так называемой популярной музыки…
– Да, но я хочу сохранить свое собственное лицо. Конечно, у каждого из нас, тех, кто работает всерьез, есть планктон, но есть и сочинения, которые, надеюсь, поживут – хотя всё это сложно. Бывает, что вещь которая в свое время не вызывает никакого интереса, попадает в руки замечательного аранжировщика, который видит то, что не разглядел автор, и вытягивает сочинение, оно приобретает новое звучание, совсем другой смысл.
– Это то, что Леонид Десятников сделал с сочинениями Астора Пьяццоллы?
– Пьяццолла, прямо скажем, не нуждается в редакциях Десятникова. Леонида Десятникова я люблю за его оригинальную музыку. Мне нравится у него всё. Он своеобразный композитор, смелый. Он пробивался сам, ему никто не помогал, это было честное восхождение на Олимп.
– Вам кто-то помогал?
– Нет, скорее мешали, в лучшем случае относились равнодушно. Жанр легкой музыки воспринимается сейчас в Союзе композиторов Санкт-Петербурга не очень серьёзно. Раньше, при жизни Андрея Павловича Петрова, возглавлявшего Союз Композиторов города, было по-другому. Петров к этому жанру относился объективно, он сам работал для кино, всем известны его песни. Он же был и профессиональным симфонистом, писал он и камерные сочинения. Нынешний глава Союза Григорий Корчмар безупречно порядочный человек, но ему это не близко. Я возглавляю в Союзе секцию легкой музыки. У нас не так часто бывают концерты, мы как глоток свежего воздуха, ждали фестиваль "Петербургская музыкальная весна". Сейчас и этого нет. Что, конечно деморализует композиторов. Зачем приходить на заседания секции, что-то показывать, если знаешь, что это не будет исполнено? Хотя мне грех жаловаться, я могу представить публике мои сочинения. Наш безымянный коллектив, куда помимо меня входят также звукооператор, аранжировщик и поэт (ну и, понятно, сам исполнитель), гастролирует хоть и не слишком часто и много, но у коллег и этого нет. Довольно тяжело, когда царствует попса.
– Сергей Рогожин, с которым вы много и успешно работаете, это попса?
– Это не попса, это высокий класс. Сергей Рогожин находится в выгодном положении. У него есть возможность делать то, что ему действительно по вкусу. А вкус у него изумительный – не потому, естественно, что он поет мои песни. Я долго следил за его репертуаром, я мечтал с ним познакомиться. Бог помог – и вот мы вместе работаем, в нашем портфеле уже больше 25 композиций. Записан диск. У нас, повторюсь, целый коллектив, песня не создается одним композитором. Наш репертуар не пользуется бешеным спросом на радиостанциях, но люди обращают внимание, интересуются. Многие певцы спрашивают у меня разрешения исполнить ту или иную песню – после того, как её исполнил Сергей Львович. Я никогда не возражаю. Если скажете, что это из репертуара Сергея Рогожина – пожалуйста. Юридические права на песни у меня, а моральные – у нас всех.
– Как сегодня публика принимает ваши произведения?
– Это зависит от исполнителя. Скажем недавно я был свидетелем того, как принимали Юрия Охочинского, исполнявшего мои песни. Конечно, нам очень повезло: Юра ведь – поющий актер, у него театральное образование, вдобавок неповторимый тембр, он невероятно обаятелен.
Публика на одном из концертов восторженно приняла мои старые песни в его исполнении: «Давай не будем торопиться» и «Россию». Мне казалось: это никому уже не нужно, мхом поросло – ан нет.
- У вас бывает эмоциональная усталость от музыки?
– Нет. Только когда слушаешь Брукнера, Малера, Шопена – после этого долго хочется помолчать.
– Вы никогда не задумывались об эмиграции?
– Я отдавал себе отчёт, что государство которое оплачивает твои записи и выписывает тебе гонорары, вправе требовать того, что оно хочет оно. Но я оказался в ряду тех, кто говорил одно, а думает другое. Не уехал я из-за того, что не знал языка. И больно было бы расстаться с друзьями и единомышленниками. Я человек авантюрного склада – если бы знал язык, может, и оказался бы среди предателей родины. Сейчас, не скрою, порою возникает желание уехать. Мне надоело жить среди жлобов и хамов. Заплеванные газоны. Кругом мусор. Раньше вину за это возлагали на компартию, теперь винят государство... Если б у нас в стране не было такого рабского равнодушия ко всему… Я никогда не был ксенофобом, но я с ужасом думаю, во что превратится город через двадцать лет, когда приезжие окончательно вытеснят нас. Я с пониманием отношусь к тем, кто приехал сюда, будучи человеком с высшим образованием, работать дворниками. Те несчастные, что приехали сюда, займут наши места, здесь будет другая культура.
– Что вас больше всего поразило в Америке?
– Высочайший профессионализм музыкантов, умение держать слово. Что бы и когда бы музыкант ни играл – он всегда приходит подготовленным. Я помню, мне очень понравился мюзикл «Чикаго» – я ходил на него два дня подряд. В один день играли они музыканты, в другой – другие. На мой вопрос, дескать, когда же вы успеваете репетировать, когда так меняется коллектив? – мне ответили: какие репетиции, мы обязаны это знать. Сегодня опера «Борис Годунов» – завтра оперетта. В США музыкант, если он член профсоюза, должен быть к любой работе, какую бы не предложили.
– Как вы восприняли распад Советского Союза?
– В начале восьмидесятых стало понятно, что мальчики уже перегнули палку и система рушится. Это был уже какой-то маразм. Редакторы на радио везде искали двойной смысл. Помню, сняли с эфира знаменитую, ещё довоенную, песню «Три танкиста». Им показался в ней какой-то намёк. Однажды передача «Доброе утро» вышла без единой песни.
– Что исчезло с Советским Союзом, чего вам всё же жаль?
– Были другие отношения между людьми. Я помню, как время войны люди помогали выжить друг другу. Блокадной зимой однажды мы шли с мамой, и она упала, и не могла встать. Я – маленький– стою рядом, плачу от страха и бессилия. Какие-то женщины, шедшие мимо, сами истощенные, обессиленные, помогли маме подняться. Помню, как голодные, еле ходящие люди выходили в блокаду с ломами скалывать лед у дома – а ведь никто не заставлял, домоуправление обратилось к людям с просьбою, приказать – таких полномочий не было.
– А что касается музыки?
– Уровень профессионализма сильно упал, причем во всех областях. В своё время, когда я только начинал работать как аранжировщик, у нас был джазовый ансамбль. Чтобы гастролировать в Москве, нужно было получить индульгенцию – играть музыку советских композиторов: это могло быть попурри, фантазия на темы известных произведений и т. д. Это был пятьдесят седьмой год. Программа наша называлась «Время и песни», и туда довольно органично вписывалось сочинение, в котором была использована, в частности, «Песня о встречном» Шостаковича. Сдавая программу, я слегка изменил гармонию в одном месте, и чиновник от музыки Александр Александрович Холодилин меня просто высек. Он сам был классный музыкант и музыковед, но его взгляды были противоположны моим. Я обозлился на него. Он, видя мое неудовольствие, сказал, что моя трактовка меняет дух времени. Я тогда не понял его слов, а он, видя мое состояние, вдруг сказал: «Вам ещё предстоит вспомнить наш разговор. Вы начали становиться на ноги в эпоху профессионалов. Вы не представляете, какая грядет эпоха посредственностей и халтурщиков». Я тогда подумал, что это брюзжит лукавый царедворец, музыкальный функционер. С годами я оценил его необыкновенное чутьё, талант и проницательность, и очень благодарен ему. Сказанное совершенно не означает, что нынешние композиторы бездарны, отнюдь. Есть очень талантливые ребята, но я вижу, что все те, кто не занимается дурной музыкой – насколько мы не в теме, насколько мы нигде. Не знаю, что бы было со мною если бы не единомышленники, друзья, сподвижники... Мне повезло, я в жизни учился у прекрасных музыкантов, у замечательных композиторов, и, конечно, я не могу быть с теми, кто не музыкой занимается, а печет блины на потребу нетребовательной публике.
– Можно ли говорить, что общее понижение планки – цена свободы?
– Нельзя сказать, что тогдашний профессионализм объясняется исключительно благотворным влиянием Коммунистической партии. Эта организация пролила много крови, в том числе моих родных. Просто в то время ещё оставалась старая закваска, оставшаяся с дореволюционных времен. Всё не могли выкорчевать. У нас были превосходные учителя. По классу композиции в училище я занимался у Галины Ивановны Уствольской. Ей довелось нас учить в самое страшное время, в начале пятидесятых. Тогда у неё начались неприятности: один из монгольских композиторов, её учеников, как писали тогда, «оторвался от своих корней и стал писать музыку, чуждую народу». Ничего хорошего Галину Ивановну не ожидало, и мы, несколько студентов, сговорились написать верноподданические сочинения. Кто о партии, кто о Сталине. Мы совершенно этого не стеснялись – мы её очень любили. Я принёс песню о Ленине на стихи Александра Прокофьева. Галина Ивановна долго подозрительно на меня смотрела и, судя по всему, всё поняла. По училищу поползли слухи, что у Уствольской очень политически грамотные ученики. Возможно, это её спасло.
Я хотел заниматься только джазом и не понимал, слушая эту музыку из-за железного занавеса, что в ней плохого. Почему нельзя любить джаз? Только потому что великий пролетарский писатель которому слон наступил на ухо, назвал это музыкой толстых? Потому что когда-то Горький написал: «Нечеловеческий бас ревёт английские слова, оглушает какая-то дикая труба, напоминая крики обозлённого верблюда, грохочет барабан, верещит скверненькая дудочка, раздирая уши, крякает и гнусаво гудит саксофон»?.. Все мои планы поступления в консерваторию сломала моя приверженность к авангардной музыке и джазу.
– Вам мешало отсутствие высшего образования?
– Я ленивый труженик. Я ленюсь, но я тружусь. Я сразу понял, что если с Консерваторией мне не повезло – я должен учиться сам. Хотя мне помогал и Арам Ильич Хачатурян, который звал меня к себе учиться в Московскую Консерваторию. Я не поехал – у меня умер отчим, и я должен был остаться дома. До конца жизни Арам Ильич, встречая меня, говорил окружающим: смотрите, это тот самый негодяй, который отказался у меня учиться, – а потом обнимал и целовал. Мне очень помог Кара Караев, дававший массу ценных советов. Бесценную помощь оказал Александр Александрович Владимирцев, многолетний руководитель оркестра Ленинградского радио и телевидения. После его ухода на пенсию этот оркестр я сам возглавил. Александр Александрович много возился с нами – желторотиками, как он нас называл. Так что за мною догляд был. Вы знаете, учиться можно было не только у тех, кто старше тебя. Помню, на одном из правительственных концертов, я дирижировал оркестром и хором, исполнявшими песню Дунаевского «До чего же хорошо кругом». А я не помню, сколько там куплетов, в последнем куплете нужно сыграть немного по-другому. Я дирижирую, а сам тихонько спрашиваю: последний куплет скоро? Никто не знает. Я дирижировал детским хором, и меня выручил мальчик, который и подсказал мне, когда будет последний куплет. Я закончил свою часть работы, а детский хор ещё выступал. Я подумал: какой хороший мальчишка, он же меня спас. Я сбегал в буфет, купил плитку шоколада – думаю, надо сказать человеку спасибо. Стою около сцены, мимо меня выходит со сцены детский хор. Мимо меня проходит этот мальчишка, а вижу я плохо, заметил его не сразу, и он с лёгкой снисходительностью и укоризной говорит мне: эх, дядя…