Я никогда не верил попрошайкам. Знал наверняка, что это профессия, образ жизни. Старался денег не подавать. Да и как поверить слезливым историям безногих инвалидов, от которых за версту несло перегаром.
Как-то в командировке, в небольшом городке ко мне на ступеньках магазина пристал мальчишка. «Дяденька, не найдётся десять рублей на хлебушек?» И рассказ, как мамка послала за хлебом, а он купил мороженое. Из-за кустов за нами наблюдали такие же пацанята. Я оглянулся, зашёл в магазин, купил буханку хлеба, вернулся и отдал её мальчишке. И уловил в выражении его лица благодарность за то, что не отдал деньги. Их бы просто отняли.
Около Центрального рынка, на ступеньках подземного перехода однажды увидел молодую нищенку, не похожую на других. Крепкая, русоволосая женщина в простеньком, но опрятном платье держала на руках запелёнутого в опрятное одеяльце малыша. И не смущаясь, улыбалась прохожим, бросавшим монеты в разложенный рядом платок. Отвечая на чей-то вопрос, кивала утвердительно:
- Да, только что освободилась.
И кивнула на ребёнка.
- Вот она – моя амнистия. Теперь за старшей еду, забирать из детдома.
Другая нищенка на постоянной точке в переходе, напротив, злилась на весь мир. Ещё не старая, красивая, не пропитая, с сильным характером и острым языком. Кроя, почём зря, всех правителей, она рассказывала, как, якобы, служила медсестрой на таджико-афганской границе. Как эвакуировали их госпиталь от наступавших моджахедов. А майор такой-то (она называла фамилию), тыловая крыса, уже в Душанбе сказал, что их документы утеряны. И если она хочет спасти детей, то должна вывозить их в Россию с бойцами на грузовом самолёте, который не досматривает погранслужба.
Я предложил ей помочь пробиться к начальству, чтоб оформить документы. Она, было, загорелась идеей, но тут же осеклась. По-деловому заявила, что надо посоветоваться. Достала из-под юбок мобильный, и коротко, чётко поговорила с кем-то на фарси. Вздохнула и развела руками:
- Нельзя. Наш главный светиться не разрешает. Ну, хоть сто рублей дай, что ли…
Попрошайка в инвалидном кресле на перекрёстке Краснознамённой и 8 марта ещё прошлым летом нервировал водителей крутых иномарок. Как бы не поцарапал. Ему подавали, высовывая руку из окна, чтоб близко не подъезжал. Инвалид приветливо улыбался в ответ, ничего не успевая сказать или попросить.
Кому-то его было жалко, а мне тревожно. Настолько несерьёзным казалось его транспортное средство в потоке машин. Ведь собьют и не заметят!
И нехорошее предчувствие сжало сердце, когда в конце ноября он перестал выезжать на свой прикормленный угол левого поворота.
А на этой неделе я опять увидел его смущённую физиономию и благодарную улыбку. И обрадовался, непонятно чему. Ведь сам я не дам ни копейки этому профи, сшибающему сливки с человеческого участия.
Не подам. Но порадуюсь, что он пережил эту зиму и встретил весну с надеждой, что солнце растопит не только снег, но и людские сердца.