С первых недель после начала Первой Мировой войны на страницах «Псковских губернских ведомостей» (как, наверное, и в других российских губернских газетах того времени) ста-ли регулярно публиковаться списки, в мирные годы никогда не печатавшиеся. Во-первых, при-мерно каждые полторы недели публиковался список убитых солдат, призванных из Псковской губернии. Во-вторых, чуть позднее и несколько реже (примерно раз в месяц-полтора) стали публиковать списки дезертиров и перебежчиков из русской армии. Возможно, кто-либо удивлённо вскинет брови, прочтя эти строки, но российские власти сочли необходимым и важным предать огласке имена и фамилии тех, кто изменил присяге, кто предал свою страну и свой на-род. Впрочем, вполне возможно, что очень многие из этих людей не хотели сражаться и умирать за Россию, так как не считали своими эту страну и эту войну своими: в списках дезертиров и предателей преобладали жители польских и малороссийских губерний, а также евреи.
Были ещё и списки третьего типа, публиковавшиеся преимущественно в газетах прифронтовых губерний: относительно небольшие, содержащие имена и фамилии мальчишек и подростков, убежавших на фронт, и просьбу к местным и военным властям (особенно к офицерам и командирам воинских частей) принять все меры для скорейшего возвращения перечисленных беглецов к их безутешным родителям.
Эти списки были частью информационного фона той войны. Её жестокие подробности ещё не были разнесены по тыловым губерниям десятками тысяч инвалидов, и мальчишки рва-лись на фронт. Этот факт понятен и вполне объясним, такое происходило неоднократно: в дру-гих странах, в другое время, на других войнах.
Но что заставляло рваться на фронт людей отнюдь не мальчишеского возраста и не романтического склада – таких, как Феликс Грюнберг? К началу войны он - уже 32-летний служащий одного из столичных банков, имевший не блестящие, но твёрдые и вполне ясные перспективы карьерного роста. Следует напомнить, что в Российской Империи существовала весьма простая и чётко соблюдавшаяся система карьерного производства. Тому, кто выбрал казённую службу и закрепился хотя бы на самой нижней ступеньки табели о рангах, достаточно было лишь ревностно исполнять свои служебные обязанности и указания начальства, чтобы каждые три года получать поздравления с присвоением следующего чина, а в дальнейшем и надеяться на регулярное пожалование орденов. В ноябре 1913 Феликс, старательно отслужив положенные 3 года в должности коллежского регистратора, был представлен к производству в губернские секретари – дело пошло! Да, конечно, поздновато: его ровесники, сразу по завершении гимназий получившие университетское образование и поступившие на службу, в 30 лет были уже как минимум титулярными советниками…
Феликс Грюнберг не только не предпринял никакой попытки уклониться от мобилизации, но и считал делом чести вернуться на фронт – даже тогда, когда после первого ранения многие другие на его месте сочли бы свой воинский долг выполненным. А ведь ему была уже хорошо знакома неприглядная изнанка войны – ещё с тех молодых его лет, когда закрутил Феликса вихрь войны предыдущей - русско-японской. Молодцеватый прапорщик, позирующий фото-графу в популярном двинском ателье В. Штейнберга (как знать, не Яков ли Владимирович Штейнберг, сын владельца фотоателье и будущий известнейший фотохудожник России, стоял в этот момент по другую сторону фотоаппарата?), - это Феликс Грюнберг, не то готовящийся к отправке на маньчжурский фронт, не то вернувшийся оттуда (дата снимка не установлена).
Что же толкнуло героя нашего рассказа в грязь фронтовых землянок и окопов? Неужели его самопожертвование – это всего лишь один из фактов охватившего царскую Россию в августе 1914 г. шовинистического угара, как внушали нам авторы советских школьных учебников истории? Попробуем понять это, проследив его жизнь по скупым строчкам разрозненных архивных документов да по нескольким старым фотографиям, сохранившимся в семейных архивах его сестёр.
Для начала зададим себе вопрос: о каком великорусском шовинистическом угаре может идти речь, если перед нами – прилежный лютеранин, носящий немецкую фамилию Грюнберг и отнюдь не русское имя Феликс Иоганн Гуго? Сын землемера Артура Ивановича (а по церковной метрике – Артура Юлиуса Фердинанда) Грюнберга, потомка одного из многочисленных прибалтийских немецких родов, и француженки Жюли Юпер, неведомым ветром занесённой в Россию из окрестностей Мозеля и превратившейся в Юлию Ивановну. Детство и юность Феликса прошли в сонном Динабурге, на улицах которого еврейская речь была слышна едва ли не чаще русских слов. Да, в те годы Динабург был местом постоянного квартирования нескольких полков и артиллерийских дивизионов, а их офицеры составляли самую яркую и громкую часть местного населения. Но ведь не выбрал же Феликс после окончания реального училища военное поприще, хотя военные были не только вокруг, но и вошли в семью Грюнбергов: Ирма, старшая сестра Феликса, в 1897 г. вышла замуж за В.А. Подчекаева, поручика 97-го Лифляндского полка. Феликс дважды учился в петербургском Институте гражданских инженеров , дважды (до и после ИГИ) поступал в Рижский политехнический институт , потом, не окончив ни одного из них, в почти десятилетний мирный промежуток между войнами служил в столичном банке, но никогда (кроме участия в русско-японской войне) и никаким образом не был связан с армией.
В августе 1914 г. Феликс приезжает в Псков, гостит в семье сестры. Наверное, он уже знал о своей мобилизации, и, возможно, именно мыслью о предстоящей неизвестности военной судьбы пронизан его взгляд, обращённый в сторону Ирмы Артуровны. Не исключено, что его приезд в Псков был как-то связан с припиской Феликса к 93-му Енисейскому пехотному полку, расквартированному в нашем городе. С этим полком наш уже немолодой прапорщик отправится в Польшу, где для Феликса начнётся его вторая война.
В ходе первых же боёв, уже в первой половине августа 1914 г. Грюнберг был ранен, и до-вольно серьёзно. Процитируем строки, адресованные старшей сестре Ирме и написанные Феликсом в санитарном поезде имени Великого Князя Наследника Цесаревича Алексея Николаевича (!), везущем раненых офицеров и солдат в тыловые госпитали:
«Везут нас в Царское Село, там придется полежать и там же наверно мне сделают операцию – дело в том, что я ранен шрапнелью в ногу и осколок сидит в ноге. Сражение про-изошло в Германии в сорока верстах от русской границы. …Бой был ужасный – благодаря прекрасному знакомству с местностью и нашим расположением немецкая артиллерия била почти с математической точностью. С самого начала боя мой взвод попал под огонь и я первый же получил рану. …Потерял много крови и очень ослабел, но сейчас слава Богу чувствую себя уже хорошо.»
Основная часть лечения Феликса проходила в Царском Селе под Петербургом (нет, виноват, уже под Петроградом!), в лазарете лейб-гвардии Гусарского полка . Несколько неожиданный рассказ об условиях пребывания Феликса в госпитале мы совершенно случайно находим в одном из писем В.А. Подчекаева к жене, датированном 04.09.1914: «…У Феликса были, он хорошо себя чувствует, ходит и недели через 3 собирается обратно в полк. Будет в Пскове. Содержат их великолепно. Говорит, фрукты и шоколад у них не выводятся. Патронессы – дамы там все знатные, вылезают из кожи одна перед другой. Недавно у них была Государыня, разговаривала с Феликсом» .
Только во второй половине сентября Грюнберг был признан излечившимся. «17 сентября я выписываюсь из лазарета, - пишет Феликс своей сестре Ирме в Псков, - пробуду дня 2-3 в Питере для устройства личных дел, а потом дней на 10 могу отправиться куда-нибудь для отдыха перед отправлением в свою часть, в действующую армию. Для меня удобнее всего было бы пробыть это время в Пскове. Если тебя это не стеснит, то я с удовольствием поехал бы к тебе. Все расходы по своему содержанию я конечно же возмещу».
Гостил Феликс у сестры или нет, подтверждений тому нами пока не обнаружено. Известно, впрочем, что уже в начале октября он вновь находился в действующей армии. Вероятно, именно в эти октябрьские дни он прислал родным свою фотографию, сделанную в прифронтовой полосе. Последнюю фотографию…
А члены большой семьи Грюнбергов тем временем глубоко переживали горе, пришедшее в дом их старшей сестры и дочери Ирмы – Ирмашки, как её шутливо называли родные и друзья. 27 августа, за два месяца до своего 15-летия, после многолетней борьбы с чахоткой скончалась Леночка – первенец Ирмы Артуровны и Владимира Алексеевича Подчекаевых. Но, конечно, мать и сёстры помнят о своих мужчинах, ушедших на фронт: о Феликсе и его младшем брате Рене (отец семейства, Артур Иванович скончался ещё весной 1895 г.). В письме Юлии Ивановны к Ирме среди слов утешения и сочувствия мать вдруг спохватывается: «Кстати, разве Феликс не принял необходимые меры, чтобы получить квартирные деньги. Зима на носу!»
Это письмо датировано 12 октября. Конечно, не могла предвидеть Юлия Ивановна, что ровно через месяц её Феликс погибнет, иначе не о получении квартирных денег болела бы голова у матери!.. Но сердце 50-летней француженки, которая в далёкой юности бежала из родной Лотарингии в страхе перед наступающими германскими войсками, предчувствовало неисчислимые беды, которые несло им новое немецкое нашествие. «Ох! Это чудовище, со времён царя Гороха, зажигает обширные пожары, поглощая столько жертв, что целые народы похоронены под его обломками. Но бог их накажет и проклянёт…»
Наше короткое повествование о недолгой жизни Феликса Грюнберга завершит рассказ одного из его сослуживцев, описавшего обстоятельства гибели нашего героя. Это письмо было написано не по горячим следам, а спустя полтора месяца после смерти Феликса. Горестное послание было бережно сохранено сестрой Ирмой, благодаря чему мы можем снова прочесть эти строки, причинившие когда-то немалую боль всей семье Грюнбергов.
Вот что сообщал И.А. Подчекаевой в своём письме от 01 января 1915 младший врач 24-й артиллерийской бригады Леренман (сохраняем орфографию оригинала):
«…О смерти Феликса я сам не верил и не допускал мысли, но когда я увидел его убитаго своими глазами, то я расплакался и на меня нашла такая тоска, что я не мог найти себе место. …Феликса я видел утром в день его смерти. Стоял с ним у офицерскаго собрания перед тем как он поехал к полку. Сел он при мне еще на австрийскую лошадь, которую он забрал где-то под Калишем, куда он ездил добровольно в качестве начальника разведчиков. Был он жизнерадостный, шутил, а затем в 2 часа ночи узнаю, что он убит. Дело было так ротного командира 4-ой роты ранило, Феликс шел тогда принимать роту и по дороге (не успел еще он даже роты принять) получил штыковую рану в горло от немца и видно смерть наступила моментально, так как крови он не потерял и скорее всего он скончался от шока. На другое утро распорядился вырыть могилу, похоронил его, сделал крест и надпись на кресте. Место, где он похоронен в полку знают и я тоже знаю, я даже Вам писал название деревни и разстояние от большого города, но сейчас Вы на могилу попасть не можете, так как это место сейчас в руках немцев. Ездил я вчера в обоз Енисейскаго полка относительно его вещей, но мне ответили, что приезжал Ваш брат, забрал его вещи и узнал все что нужно.»
Последними по времени документами, касающимися героя нашего рассказа и обнаруженными нами в архивах к моменту написания данной статьи, являются:
1. Выписка из «Распоряжений по Банкам от 27 Января 1915 года №1», гласящая, что исключается из списков «…Убитый в бою Контролер Крестьянскаго Банка Грюнберг».
2. Прошение на имя директора Петроградскаго Крестьянскаго Банка от «матери прапорщика запасного Феликса Артуровича Грюнберга Юлии Ивановны Грюнберг» о высылке на её тифлисский адрес (Юлия Ивановна жила тогда в семье дочери Алисы) послужного списка сына, «который убит на войне на Западной границе».
3. Высочайший приказ о производстве Феликса Грюнберга, запасного прапорщика 93-го пехотного полка, убитого 12.11.1914, в подпоручики со дня его гибели. Приказ был подписан лишь в феврале 1916 г. (неспешно работала канцелярия военного ведомства), но, следует пола-гать, такое посмертное повышение в звании практиковалось в Российской императорской армии с целью обеспечения семьи погибшего более высокой пенсией.
Такова была судьба одного из нескольких тысяч таких же прапорщиков запаса, шагнувших в окопы Великой войны. Имена подавляющего большинства из них забыты, скупые сведения о некоторой их части сохранились только в военных архивах. Феликсу Грюнбергу повезло чуть больше, и причиной тому стала цепь случайностей. Главной и, наверное, самой невероятной из них стала командировка псковского архитектора А.А. Подчекаева в Ярославль для сопровождения экспонатов псковского музея, эвакуируемых в этот древний город. Случайно или преднамеренно, но вместе с экспонатами (кстати, так до сих пор и не возвращёнными в Псков) в запасниках ярославского музея оказалась личная семейная переписка И.А. Подчекаевой, в т. ч. письма Феликса Грюнберга к сестре. Таким вот невероятным путём исследование биографии архитектора Подчекаева, которое автор этих строк ведёт с 2014 г., сначала открыло нам судьбу его старшего брата Владимира , а теперь высветило историю прапорщика Ф.А. Грюнберга – след крохотной искры в пожаре Великой войны…