На одной из станций ты вскакиваешь на поезд. Кобура под мышкой, вполне нетяжел рюкзак, не имеешь пола — стрижка, рубашка, пояс, ты совсем свободна и знаешь, куда и как. У тебя начинка — железки и микросхемы, в левом ухе рация, в правом тактильный чип. Улыбаешься хищно, идешь по вагону немо, и напарник на связи в голове у тебя молчит.
Ты идешь — свободна, легка, леденеют пальцы, хорошо отточен любой поворот головы. И такой обнаженной спина начинает казаться — словно содрана кожа, течет в микросхемы прохладца, ты идешь походкой ослепшего рудознатца, выбирая путь — и болят твои старые швы.
На одной боковушке свободно. Садишься молча, не снимая легкого заплечного рюкзака. И глядишь в окно, и щуришься так по-волчьи, и торжественный марш отстукивает рука. Вспоминаешь, где ты порезалась, укололась, где болят до сих пор прорехи твои в груди.
И сквозь хрипы, помехи на связь пробивается голос, говорит тебе — уходи.
Говорит — уходи от погони вперед, по ходу, они сзади идут, и они тут почти близки. Прорывайся давай как хочешь, но на свободу (на мгновение стягивает виски). Прыгай с поезда, да. Давай, ничего не пугайся. Мониторю все — никакой опасности нет, только редкий лес, да лисы еще, да зайцы. Подберем, напарница. Верь мне, ага? Привет.
Ты его не видала в жизни, он только голос, только рация в измученной голове, сколько раз уже на доверие напоролась...
Отвечаешь: "Принято. И привет".
Поднимаешься, охватывает дрожь. Встряхиваешь головой. Идешь.
***
Уходи давай — через тамбуры и вагоны, надо торопиться, но виду не покажи. Да, в начале поезда. Ветер бесцеремонно бьет в глаза и волосы рыжие ворошит. Пролетает мимо водонапорная башня, ты на плечи вздергиваешь рюкзак...
Понимаешь: не прыгнешь.
Совсем.
Никак.
Даже киборгам иногда случается страшно,
догоняют чувства похлеще диких собак.
Понимаешь, что дальше некуда, вот погоня, ближе, ближе, уже в соседнем вагоне. Начинаешь рыться в потрепанном рюкзаке -
там была обойма, остается открыть огонь и -
в небеса, пожалуйста, налегке.
А потом волна ледяная идет по коже, косточки становятся как кисель — выпадает твой ножик, твой старый синенький ножик, кружится на полу и медленно падает в щель.
Вы тогда — все на речке, отчаянный рыжий август, ах, лететь без цели, без руля бы и без ветрил, вы смеялись — лето и чистая ваша радость, этот синенький ножик Барсик тогда дарил. Развалилось все — потом, через две недели, покатилось в чернильную влажную злую тьму, сжавши зубы, выкарабкивались — как умели, но об этом не стоит знать уже никому.
Солнце бьет по глазам тебя волной огневой. Не осталось, Господи, не осталось уже ничего.
И шаги почти рядом. И дверь от себя, вперед.
И смеешься.
И прыгаешь влет.
И становится так утренне и свежо.
И в ушах раздается:
"Вот видишь.
Все хорошо".
02.08.2012