Ревя, словно раненый медведь, спотыкаясь и падая, но не выпуская из рук злосчастный ключ, бросился Свиристелов прочь из своих комнат. Вместо крика о помощи из его рта доносился странный звук, – нечто между хрипом и бульканьем – и когда он, уже издыхая, упал у входа в гостиную, то ничего не смог объяснить ошарашенным людям, выбежавшим на помощь. Смюрдофф обомлел и сделался белее снега, Чайкина закрыла лицо руками, и лишь Безродов еще сохранял спокойствие.
Майор проверил состояние идеолога, быстро сделал вывод о химическом ожоге, достал пистолет и бегом бросился в комнаты страдальца. Здесь он не нашел ничего необычного. Лишь бюст Радищева был зачем-то поставлен на стол, а губы мыслителя приняли странный фиолетовый оттенок. Словно каменное изваяние только что пило вино. Отбросив фантастические версии и, второпях обыскав комнаты Свиристелова, майор вернулся обратно ни с чем. Журналист меж тем уже пускал пену изо рта и дергался в ужасающих конвульсиях.
– Как же помочь? – бегала вокруг Чайкина.
– Его не спасти. Еще пара часов страданий и ваш журналист – труп, – произнес майор без тени эмоций. – Если не облегчить участь уже сейчас.
Финансист понимающе кивнул, а чиновница разразилась рыданиями. Раздался выстрел. Свиристелов отошел в мир иной.
Итак, в доме было четыре трупа и никакого понимания, что происходит. Если гибель Надюши еще можно было списать на случайность, то смерть идеолога убедила троицу в том, что кто-то на них охотится и делает это особо изощренным способом. Безродов лихорадочно прокручивал в голове самые различные версии и не мог остановиться ни на одной. Финансисту же и вовсе становилось не по себе, хотя признать это он боялся.
– Это было зажато у Свиристелова в руке, майор, – тихо произнес Мэтью, когда Галина Андреевна успокоилась, и показал ключ от сейфа. – В сумочке мы проверили. Там пусто. Так что этот ключ – оригинал.
– А что с сумочкой?
– Повреждений нет, – ответила чиновница. – Биометрический замок не открывался с тех пор, как я после сделки положила туда ключ. Я проверила.
– То есть ключ просто утек? Испарился? – Безродов оскалил зубы так, что ей стало жутковато. – Госпожа Чайкина, это ваш дом! Это вы его обустраивали! И вы настаивали на том, чтобы сделка прошла именно здесь. И это ваша прислуга пыталась поджечь дом!
– Вы хотите сказать, что я намеренно это подстроила? И Надюшу, с которой работала многие годы, тоже я подставила?
– Возможно, ваша прислуга, которую вы устроили по протекции. Мы же всех проверяли и знаем эту историю.
– Всех проверяли, а на выходе вот это вышло! – закричала она. – Зачем мне это? Мне, главе города, состоятельному человеку, заслуженному чиновнику!
– Отсутствие понятных мне мотивов – это единственное, что вас спасает, Чайкина. А еще подозрение, что в дом проник диверсант. А вот как он проник – из-за чьей-то халатности или же по злому умыслу – это вопрос поинтереснее.
– А вы что молчите, Мэтью? Поддержите же меня! Вы мужчина или кто? –чиновница постепенно впадала в истерику.
– Понимаете ли, Галина Андреевна, мне последние полчаса как-то особенно нездоровится. И я не знаю, что это такое.
– Что с вами? – обеспокоенно спросил майор.
– Слабость и тело, почти половина тела странным образом немеет около кожи. Я даже не знаю, как описать. Будто тебя кусает целый рой пиявок. И немота распространяется, распространяется, распространяется…
– Быстро раздевайтесь!
Мэтью скинул пиджак, портупею с пистолетом, снял наконец рубашку и посмотрел на свою кожу. Обомлел. Огромная часть кожного покрова была поражена непонятным грибком, распространявшимся так быстро, что это было видно невооруженным глазом. По краям, в тех местах, куда грибок только приходил, его цвет был болезненно-белым, как цвет погребального савана, но ближе к эпицентру становился все краснее и краснее.
– Знаете, грибы этой плесени похожи на маленькие такие борщевички. И они напиваются моей кровью, – проговорил Смюрдофф негромко, разглядывая свое тело безучастно, словно это были не его руки, грудь и живот, а какой-нибудь террариум с экзотическими гадами. – Видимо, надпись, которую я стер, была выложена их спорами.
– Я слышал про похожую болезнь. В наших кругах ее называют компрадорит, – шепнул Безродов на ухо чиновнице. – Правда, распространена она была в двадцатом веке преимущественно в латиноамериканских и африканских странах. И поражала жертву гораздо медленнее.
– Последствия модернизации? – беспомощно спросила Галина Андреевна.
Оцепенение финансиста продолжалось недолго и следующие десять или пятнадцать минут превратились в ужасную агонию умирающего. Чайкина просто-напросто спряталась в шкаф, майор же наблюдал с почтительного расстояния, периодически подбадривая Смюрдоффа тем, что тот обязательно будет отмщен. А бизнесмен катался по полу, вместе с кожей срывая с себя глубоко въевшуюся плесень, пальцами давил грибок, белые шляпки которого от впитанной крови быстро становились ярко-алыми. Однако на месте раздавленных вскоре появлялись новые и обратно отвоевывали утраченные территории, логикой своего развития уподобляясь каким-нибудь нефтяным компаниям. Словно держатели неких дьявольских активов, подгоняемые невидимой рукой рынка, грибы стремились освоить все новые и новые территории на теле Смюрдоффа и выкачать из них всю жизненную силу. Паразиты впрыскивали под кожу что-то вроде анестетика, так что ужас, поразивший финансиста, был гораздо сильнее его физических страданий. В конце концов, крови в его сосудах осталось слишком мало, чтобы продолжать жизнедеятельность. Беспомощно подергавшись на полу, Мэтью Смюрдофф – он же Матвей Смердов – финансист, предприниматель и прогрессивный деятель в последний раз вздохнул и провалился в пучину небытия. На банковских счетах он оставил миллиарды долларов, а на отполированном паркете – литры крови.
Бесславная кончина Мэтью расставила все точки над i. По крайней мере, для Безродова. Он окончательно пришел к выводу, что во всем повинны борщевичные дикари и решил, что живым им не дастся. Единственно верным планом он находил тот, который предполагал уничтожение противника.
– Я ничего не понимаю, – надрывно верещала Чайкина. – Как такое вообще возможно?
– Значит так, слушай сюда, – прорычал майор. – Доставай из сейфа договор и держи рядом с собой. Если войдет неизвестный, кричи что есть мочи. Все поняла?
– Не оставляйте меня, майор! Умоляю!
– Все поняла?
Чайкиной не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться. Она вытерла размазанную тушь, достала из сейфа договор и села на краешек стула, готовая к тому, что в любой момент окажется один на один с каким-нибудь хтоническим чудищем. А Безродов, вооруженный пистолетом и клинком, отправился обыскивать особняк. Этаж за этажом, комнату за комнатой, метр за метром.
Чайкина не могла удержаться и тряслась от страха, Безродов с трудом удерживался, чтобы не начать трястись от ярости. В своей голове он уже составлял план расправы над борщевистами, которых встретит. Обследование особняка продолжалось долго, раза три майор даже натыкался на Ильназ, искавшую сына. Завидев серого человека, та быстро убегала прочь. И все же, никаких следов диверсантов майор так и не нашел.
Итак, Безродов уже устал и почти разочаровался в поисках, когда произошло нечто странное. Что-то, что он не мог – да и попросту не желал – объяснять. Это произошло в одной из полупустых комнат на третьем этаже. Стены в ней были еще не отделаны, а из мебели присутствовал лишь стул да почерневшее от старости зеркало. Прямо из этого-то зеркала и вывалился на Безродова голый по пояс мужчина. Поначалу майор слегка испугался и выпрыгнул из комнаты, но быстро сообразил, что странный пришелец то ли находится без сознания, то ли пребывает в гипнозе неизвестной природы. Осмотрев человека, Безродов возликовал.
Перед ним лежал беспомощный дикарь-борщевист со всеми характерными признаками: бледной кожей и мятного цвета глазами. Правда, без бороды. Сердце майора билось все чаще и чаще в предвкушении садистско-некрофильского экстаза. Безродову было наплевать, может ли он что-то узнать от пленного. Безродовым двигала исключительно жажда расправы. Майор привязал мужчину к стулу и отправился вниз, в кладовую за инструментами. Когда вернулся, жертва уже пришла в себя.
– Да ты знаешь, кто я? – выкрикнул борщевист с вызовом, едва дверь открылась.
– Ага, а как же? – Безродову даже понравилось, что тот сразу начал выкобениваться.
Майор медленно обошел жертву так, чтобы та разглядела и серую форму, и молоток, зажатый в его руке. На лице пленного возникла помесь недоумения и страха, и перед тем как молоток опустился на его колено, лишь успел жалобно вскрикнуть:
– Подождите, я такой же, как вы!
– Мне плевать, что ты знаешь. Буду честен с тобой. Я делаю это ради удовольствия, – произнес Безродов и гнусно усмехнулся.
Нет смысла описывать все низкие и отвратительные способы, которыми заплечных дел мастер истязал свою жертву. Нет смысла рассказывать о чинимых палачом пытках, которые во все времена допускали в отношении беспомощных людей лишь отъявленные изверги и колониальные распорядители. Первые – из-за морального уродства, вторые – потому что не могли воспринимать туземцев за людей. Укажем лишь, что когда изувер перерезал связанному горло, тот был столь измучен, что не мог кричать.
Пытая, серый человек так вспотел, что скинул с себя и китель, и рубашку. Лишь закончив и вытерев со лба испарину, майор Безродов пригляделся к лицу замученного и произнес, насмешливо опустив уголки губ: «А правда похож, чертяка!» Сходство настолько заинтриговало, что серый палач даже пододвинул стоявшее рядом зеркало. Впрочем, его всегда удивлял даже факт, что у тех, кого он считал за «недочеловеков» было две руки и два глаза. А допущение, что хоть кто-то из дикарей может быть похожим на человека его положения, и вовсе воспринимал как оскорбление.
Безродов смотрел на отражение, поигрывал окровавленным ножом и ухмылялся. А зеркало чернело, и время с пространством с каждой секундой все больше напоминали пластилин. Майор проваливался во тьму, как проваливаются в сон.
Очнулся он в той же комнате, где и был, только теперь на стуле сидел он. Трупа рядом не было. Вдобавок майор сам оказался раздет до пояса и к тому же привязан к стулу. Черная ярость вскипела в его груди и подступила к горлу. Когда дверь сзади скрипнула, и кто-то вошел в комнату, он выкрикнул, не раздумывая:
– Да ты знаешь, кто я?
– Ага, а как же? – ответил странно знакомый голос.
Человек обошел майора кругом, и Безродов увидел на незнакомце знакомую серую форму. В руке неизвестный сжимал молоток.
– Подождите, я такой же, как вы… – начал Безродов растерянно, но тут же получил удар по колену.
Что-то в ноге хрустнуло, что-то треснуло. От боли в глазах потемнело.
– Мне плевать, что ты знаешь. Буду честен с тобой. Я делаю это ради удовольствия, – усмехнулся незнакомец, и Безродов наконец рассмотрел его лицо.
Словно из зеркала на майора смотрел он сам. Лицо незнакомца было лицом Безродова. Казалось, тело отделилось от майора и теперь жило отдельной жизнью. Все самое презренное, что было в Безродове, теперь глядело на него как бы снаружи. Серый человек вновь посмотрел в темное зеркало, единственного свидетеля расправы над беззащитным человеком, не понимая, как могла случиться дьявольская метаморфоза. Увы, фарш не провернуть не обратно.
– Это какая-то ошибка! Я – это ты! – успел прокричать он перед тем, как новый удар обрушился на уже раздробленную ногу.
И когда через какое-то время нож перерезал горло Безродова, палач, уже неотличимый от жертвы, разглядел единственный способ разорвать замкнутый круг мучений в скорейшей смерти обоих.
Одновременно с тем разворачивался финал другой трагедии. В подвале искала последнего живого сына домработница, а он – наивный и малоумный – в свою очередь искал тайник старшего брата. И даже зная, где находится схрон, нашел не сразу – тот был спрятан за несколькими слоями кирпича и завалами стройматериалов в части строения, еще не тронутой реставрацией. Тайник представлял собой небольшую пещерку, в которую еще следовало как-то пролезть. А пролезть было совсем непросто. По крайней мере, взрослый человек точно бы не смог. Но мальчишке удалось. Внутри Замам обнаружил скудный набор из околорелигиозных брошюр, нескольких заточек, финского ножа, двух фонариков, пистолетного патрона, а еще маленькой деревянной коробочки. Ее он и открыл. Внутри, надежно обложенная ватой, лежала старая граната, вроде тех, что использовали в конце двадцатого века. Ребенок осторожно взял боеприпас в руку и вылез наружу.
В подвале воняло сыростью, местами капала вода, а каждый шаг отдавался гулким эхом. Убитая горем Ильназ несколько часов бродила по темному особняку, а теперь исследовала подвальные помещения. Чем дольше она ходила по дому, тем явственнее чувствовала, что он словно обладает собственной волей. Волей грозной, сумрачной, дионисийской, иррациональной. Дом будто смотрит, взирает на своих гостей, причем не столько на их внешность, сколько внутрь, заглядывая вглубь больных душ. Конечно, Ильназ не углублялась в размышления о сущности здания, а скорее чувствовала все это интуитивно.
А еще она чувствовала, что сын где-то рядом. Иногда матери казалось, будто слышно его прерывистое дыхание. Ильназ была уверена, что ребенок прячется поблизости и долго наворачивала круги около одного и того же места. В итоге Замам сам окликнул мать.
– Я боюсь, мама, – произнес мальчик, медленно выходя из неприметного темного угла.
Но что-то с ребенком было не так. Личико его было заплакано, одежда порвана, сам он – чумаз и весь в пыли. И что-то держал в руке.
– Что у тебя в руке, Замам?
– Это граната, мама. Не моя. Ильшата.
Сердце Ильназ ушло в пятки. Такого ей не снилось в самом жутком кошмаре.
– Отдай, отдай сынок, – и она сделала робкий шаг навстречу ребенку.
Ильназ медленно приблизилась, осторожно взяла руку сына и потихоньку разжала, медленно сняв палец со скобы. Заплаканный ребенок отпустил гранату и всхлипнул.
– Молодец. Молодец, милый мой, – выговорила Ильназ тоже сквозь слезы.
– Но мама…
– Что, сынок?
– Я уже выдернул чеку.
Взрыв оторвал Ильназ руки и нашпиговал ее грудь и живот целой уймой острых осколков. От Замама и вовсе осталась лишь кровавая каша. Так, неистовый нрав старшего сына погубил в итоге всю семью. Целую семью со своими надеждами, мечтами, традициями. Что послужило скрытой причиной поступков Ильшата так и останется тайной. Кто-то может сослаться на личную волю подростка, кто-то укажет на жестокую идеологию и гормональный взрыв, кто-то и вовсе будет рассуждать об исторической логике. Найдутся и те, кто обвинят злой и негостеприимный особняк, восстановленный Бородиным. Так или иначе, разрозненные фрагменты сложились в мозаику, разобрать которую уже не представляется возможным.
А громоподобный звук был слышен в каждой комнате особняка и чем дальше от эпицентра взрыва, тем – вопреки всем законам физики – сильнее. Стены дрожали, штукатурка сыпалась с потолка, со стен падали картины и гобелены. В одной из зал лишь неизвестно откуда взявшийся здесь портрет Талейрана смог удержаться на стене. Кусая ногти, то рыдая, то матерясь, в ужасе и отчаянии вскочила с дивана и бросилась наворачивать круги по гостиной Галина Андреевна Чайкина. Из-за слез текла тушь и покраснел нос. Помада на губах размазалась, взлохмаченные волосы развевались при каждом резком движении.
– Господи, что же это происходит такое? Чем же я это заслужила? За что мне это все? – чиновница металась по комнате как загнанный зверь в тайной надежде, что кто-то невидимый и всемогущий услышит ее стенания и посочувствует. – Тем, что всем помогала? Что о сиротах и старушках пеклась? Что ночи бессонные о немощных думала?
Решено! Надо бежать. Бежать и молить о спасении. Галина Андреевна сменила каблуки на кроссовки и бросилась прочь из гиблого места. Пусть все двери и окна заперты, но она вдруг вспомнила, что на чердаке вроде бы оставалось одно крохотное не застекленное оконце. Или не оставалось? Впрочем, другого выхода не было. И пусть по крыше, по опасной и скользкой черепице, рискуя свалиться вниз, но еще можно было выбраться из проклятого дома.
Залы, коридоры, лестничные пролеты. И, наконец, черненькая, закопченная, годами не мытая дверь на чердак. Едва чиновница потянула на себя ручку, ржавые петли натужно заскрипели, и перед ее взором открылось пыльное и мрачное помещение. Окно грязное настолько, что потеряло прозрачность, пришлось поискать. Но усилия были вознаграждены. Чайкина отщелкнула задвижку и в лицо ей ударил поток воздуха, всколыхнул и без того растрепанные волосы и вдохнул в сердце новую надежду. Проем был узок, но чиновница могла пролезть. Она была спасена. Долгожданный выход располагался на расстоянии вытянутой руки. Стоило лишь решиться.
Ни на что она, разумеется, не решилась. Галина Андреевна помрачнела, громко и смачно выругалась и повернулась кругом. В гостиной остался чемоданчик со всеми документами по вчерашней сделке. Просто поразительно! Ведь обладая изумительной памятью, за последние пять лет она не забыла ни об одной назначенной встрече, наизусть знала свой график на две недели вперед и даже секретаря держала исключительно ради статуса. Просто поразительно! Пару минут постояв в растерянности, чиновница все же решилась. Подперла каким-то хламом дверь на чердак и бросилась обратно в гостиную, прокручивая в голове шарманку о своей непорочности, рассчитанную единственно на Бога.
Бежала долго, задыхаясь и еле слышно, себе под нос, матерясь. Перенервничала, не там свернула, в итоге заплутала и еще долго бродила по восточному крылу. Наконец, вышла к нужному месту. По крайней мере, ей так показалось. Резким движением отворила дверь комнаты и ворвалась внутрь. Увы! Галина Андреевна стояла не в теплой и светлой гостиной, а в сырой коморке размером четыре на четыре метра.
– Твою мать! – воскликнула чиновница свирепо. Лицо ее исказилось, побагровело, и от бессильной ярости она заблажила: – А-а-а! Сволочи! Вы мне за это еще ответите! Я самолично сожгу этот вонючий лабиринт, снесу его экскаватором, еще и проедусь на бульдозере. А потом построю тут свой личный особняк! Нет, торговый центр в пятьдесят – нет, в сто! – этажей. Гады!
Выпустив пар, – в нее словно вселился бес – Галина Андреевна развернулась и дернула за ручку успевшей закрыться двери. Безрезультатно. Еще раз. Никак.
– Этого еще не хватало! – и она принялась что есть силы колотить и бить в дверь, дергать ручку и даже попыталась снять дверь с петель.
Все бесполезно. Чиновница оперлась о стену и, то крестясь, то матерясь сползла по ней вниз. Когда истерика закончилась, Галина Андреевна наконец огляделась. Невысокий потолок, отклеившиеся местами синие обои с инфернально-фиолетовыми вензелями и белесая, вся в пыли лампочка, еле освещавшая комнату тусклым зловещим светом. Посреди комнаты стояли металлический табурет и обшарпанный деревянный стол. На последнем – стопка бумаг и ручка на пружинке. К стене напротив входа был прибит большой черный ящик наподобие тех, куда спускают бумажные письма. Но вместо надписи «Почта» на ящике было выведено белой краской «Для жалоб». Чиновница поднялась и подошла к бумагам. Все они, кроме одной, были абсолютно чистыми и лишь на верхней напечатано: «Ты знаешь, что делать».
– И что делать? Жалобы писать? – она фыркнула и усмехнулась.
Веселье чиновницы закончилось, когда она почувствовала в кроссовках что-то холодное и мокрое. К тому же в комнате начинало смердеть помойкой. А все потому, что коморка медленно, но верно заполнялась водой, мерзко вонявшей отходами. Так, словно жидкость притекла сюда прямиком со свалочных гор.
Реакция Чайкиной была предсказуемой. Она метнулась к выходу, принялась колотить в дверь, браниться и звать на помощь. И лишь когда воды было уже по колено, бросилась обратно к столу. Сразу же встал вопрос: на чье имя писать жалобу? Будучи человеком практичным, написала одновременно и Богу, и дьяволу. Попросила прекратить подачу воды и откачать все обратно, а затем бросила в ящик «Для жалоб». Ответы последовали быстро – вылетели из той же щели прямо в лицо чиновнице. Первая инстанция заявила, что спустила вопрос вниз, вторая ответила, что займется Чайкиной чуть позже. Меж тем вода все прибывала и прибывала, и от зловоний у Галины Андреевны закружилась голова.
Понимая всю неординарность ситуации, женщина принялась жаловаться в самые необычные инстанции, нередко мифического или метафизического рода. Писала Галина Андреевна царю Соломону и в орден розенкрейцеров, гегелевскому Мировому духу и трем китам, на которых держатся материки. Написала даже Пушкину, в союз пионеров и на деревню дедушке. Безрезультатно. Отовсюду Чайкиной приходили одни отписки – то она неверно писала имя уполномоченного, то ее перенаправляли в другую структуру. Три кита, на которых когда-то стояло мироздание, как оказалось, убиты браконьерами и ни за что теперь не отвечают. От Пушкина и вовсе пришел издевательски похабный стишок. Хорошо еще, что не додумалась написать Маяковскому или Хармсу. В общем, черный ящик, особняк и сама жизнь словно насмехались над чиновницей.
В конце концов стол оторвался от пола и сделался чем-то вроде спасательного круга, за который держалась Чайкина. Она еще пыталась писать жалобы, но засунуть их в ящик на стене уже не получалось. Течением ее относило то к одной стене, то к другой, а в итоге даже из самого ящика для жалоб хлынула в комнату мерзкая черная жижа. Уже прижатая к потолку, Галина Андреевна возопила к небесам и перед тем как горькая и зловонная вода, разившая всеми тартарскими свалками одновременно, заполнила ее глотку, чиновница Чайкина услышала, как содрогаются стены, и доносится из каждой щелочки злой и грозный смех Серафима Серафимовича Бородина.
Так, в мрачном особняке не осталось ни одной живой души. Лишь правозащитник Эдуард Клецка брел где-то в потемках за километры от места, куда приехал утром прошлого дня. Темный тоннель давно кончился и теперь изрядно уставший мужчина ходил по странным темным помещениям, изнутри похожим на заводские цеха. Правда станков здесь не было. Зато наличествовали остатки расколоченных кроватей и столов, хаотично разбросанные предметы быта. К тому же все было покрыто толстым слоем пыли. Выглядело это так, будто когда-то давно тут прошелся ураган и с тех пор люди покинули злосчастные катакомбы. Местами проходы между помещениями были перекрыты завалами, и часто правозащитнику приходилось искать другой путь.
Надо сказать, что фонарь теперь работал с перебоями и часто мигал, пистолет Клецка где-то потерял, а нож выглядел в лучшем случае нелепой декорацией. Ни теней, ни звука капель, ни шорохов Эдуард Клецка уже не боялся. Внутренние переживания в первый час похода были столь сильны, что теперь мужчина сомневался, сможет ли он после своего приключения испытывать нормальные эмоции. А мысленно уже подыскивал себе психоаналитика и антидепрессанты на случай панических атак. В целом, внутри у него было пусто и глухо.
Так он и бродил. Нырнул в очередной проход, напоминавший вход в шахту, но, пройдя пару десятков шагов, вновь обнаружил непреодолимое препятствие. Вновь завал принуждал повернуть обратно. Клецка тяжело вздохнул и оперся спиной о стену.
– Вряд ли вы здесь пройдете, – раздался тоненький детский голос откуда-то из темноты.
От неожиданности Клецка вздрогнул и резко развернулся. В нескольких метрах от него стояла девочка лет двенадцати с молочно-белой кожей и мятного цвета глазами. Она глядела на него робко и с опаской, нервно теребя подол своего оборванного синего платьица.
– Почти все проходы завалило после взрыва. Знаете, они, – она показала пальцем вверх, – используют такие особые бомбы против катакомб. Внутри все погибает.
– Значит, взрослых тут нет? – только и нашелся спросить Клецка.
– Большинство погибло, а выжившие ушли.
– Как же ты тут выживаешь?
– Человеку, который пришел снаружи, это сложно объяснить. Если ты не выезжал никогда из столицы или из других городов, то никогда не поймешь, как выживают люди вроде нас. Но мне гораздо проще. Я здесь вроде хранительницы.
– Хранительницы чего? – спросил Эдуард.
Девочка не стала отвечать на этот вопрос. Она только пристально, с любопытством посмотрела в лицо Клецке и лукаво улыбнулась.
– Меня зовут… – и девочка выговорила труднопроизносимое слово, по звучанию напоминавшее старославянский язык времен какого-нибудь Аввакума. – Это значит «снова человек».
– Новый человек? – переспросил правозащитник.
– Нет, снова человек.
– Ладно, – Клецке было не до того, чтобы вдаваться в значение имен. – Лучше подскажи мне, как отсюда выбраться, раз все выходы завалены.
– Один все же есть, но с ним не все так просто. Там тоже кое-кто живет. Если хочешь, покажу.
И Клецка с девочкой – явно из борщевичных – отправились прочь от завала. Они прошли через несколько просторных зал, забрались вверх по длинной ржавеющей лестнице, и еще какое-то время петляли по тоннелю с торчащими из бетонных стен арматурами. Наконец, перед путниками замаячил просвет. Девочка радостно рассмеялась и бросилась вперед к тусклому свету, а Клецка остановился в нерешительности. Заряд фонаря почти кончился, а нож мужчина выкинул – иллюзий насчет своих сил он не питал, и считал, что оружие будет лишь провоцировать и нервировать того, к кому его ведут. Вздохнул тяжело, досчитал до пяти и решился, двинулся навстречу судьбе.
Там, где очутился Эдуард Клецка, не было ни ламп, ни прожекторов, ни факелов. Источником тусклого света оказались многочисленные яркие светлячки – синих, зеленых, красных оттенков – по замысловатым траекториям кружившиеся вокруг. Они плавно двигались по непонятным зигзагам и еле слышно жужжали. Клецка попал в эдакий подземный цирк, карстовую пещеру, напоминавшую огромную воронку, сужающуюся книзу. По краям ее спиралью тянулась узкая тропа, уходящая куда-то вверх, во тьму. А из самого дна воронки, совсем недалеко от места, куда вышел правозащитник, росло оно. Вернее, Оно.
– Ну, здравствуй, Эдуард Клецка! – раздался громоподобный нечеловеческий голос откуда-то сверху.
– Откуда ты знаешь мое имя?
– Так ли важно, откуда знает твое имя тот, кто знает все имена?
– Кто ты? Что ты? – от страха правозащитник упал на пол и отполз за огромный валун, теперь наблюдая говорившего из-за укрытия.
– Так ли важно, во что воплощаться? Но коли тебе угодно, зови меня Царь-борщевик!
То, что предстало перед Эдуардом Клецкой сложно описать словами. Циклопических размеров растение высотой никак не меньше двадцатиэтажного дома. С гигантским стеблем, охватить который не смогли бы и пятеро, и огромными листьями толщиной с человеческую ладонь, которыми Царь-борщевик имел возможность еще и двигать произвольно. Например, девочка, что привела сюда правозащитника, ни капли не испугалась и без тени сомнения запрыгнула на один из листов, который тут же унес ее куда-то наверх. Напрягая глаза, смог Эдуард Клецка рассмотреть и силуэты многочисленных зонтиков, спрятавшихся где-то под сводом пещеры. Рос Царь-борщевик из небольшого озера со светло-зеленой водой.
– Что вы хотите? Плоти моей отведать? – спросил Клецка у гигантского разумного полурастения-полуживотного высоким от волнения голосом.
– Не бойся, Эдуард Клецка. Если бы хотел я тебе навредить, неужто бы ждать стал? При моей-то силушке! Представь на минутку, сколько у меня семян, грозных детишек. Вот я как дуну, как плюну – и зарастет ваша столица вмиг, глазом моргнуть не успеете!
– Чего же ждете, Царь-борщевик?
– Солнышка жду красного. Как же на войну уходить, да на солнышко ясное не взглянуть ни разу? – хохотнул исполин. – Но я тоже хочу задать тебе вопрос, Эдуард Клецка. Не то, чтобы я не знаю на этот вопрос ответ, но я хочу, чтобы ты тоже подумал над этим. Я знаю, ты много печешься об угнетенных, заботишься о правах меньшинств. Но отчего же с таким презрением и равнодушием относишься к тем, кто вырос с тобой на одной почве, а теперь страдает на богом забытых окраинах? Не с твоей ли помощью власть загоняла тех, кто всем сердцем любит солнце и свет, в мрачные подземелья? Ведь это ты кричал, что они – непросвещенное быдло, которому нельзя давать свободу. Что твой народ не такой, каков якобы должен быть и не оправдывает твоих прогрессивных ожиданий.
– Это ложь! – крикнул Клецка возмущенно. – Я всегда ратовал за цивилизованную демократию.
– Демократию, в которой право голоса признается лишь за немощными и беспомощными, инфантильными и трусливыми? За теми, для кого государство служит костылем, заменяющим их отсутствующую волю? Демократия для рабов, посаженных в Паноптикон с роботизированными надзирателями? Такая демократия, которая настанет, когда на всех, кто в нее не вписывается, наденут ошейники и стерилизуют? Твой грех – лицемерие, Эдуард Клецка. Ты защищаешь тех, кого выгодно. И слишком зависим от одобрения, чтобы помогать тем, кто в этом по-настоящему нуждается.
– Я терпим не только к меньшинствам, я защищаю каждого угнетенного, который попадется на моем пути вне зависимости от его пола, нации, вероисповедания и политических взглядов.
– Но коли ты терпим ко всем, может и ко мне, и к борщевичным людям, и к простому тартарскому человеку тоже станешь терпим? Может, перестанешь народ как скотину какую презирать?
– Никогда не презирал и презирать не буду! У меня дед – рабочий, бабка – крестьянка. Я сам из народа!
– Может, и к борщевику ты терпимее станешь?
– Обязательно! – взвизгнул Клецка. – Я давно вам сочувствовал тайно, но репрессивный аппарат так всесилен и страшен, что в Тартарии слова поперек не скажешь! А так я всегда!
– Однако скоро ты осознал свою ошибку! Может, и к нам сразу присоединишься? – засмеялось чудо-растение. – Окунись трижды в водицу, что у моих корней и сделаешься одним из нас. Снизойдет на тебя благодать и не будут отныне страшны ядовитые соки борщевика. Станешь силен и крепок, смел и хитроумен. И не придется тебе идти против совести. Окунись же!
Мучаясь непростым выбором, правозащитник со страхом посмотрел на озеро с мутной зеленой водицей. С одной стороны, сам по себе Клецка был человеком податливым и к тому же очень боялся грозного Царя-борщевика – особенно после того, как тот принялся всерьез рассуждать о демократии. С другой стороны, стойкое неприятие самого явления борщевизма, – внутренний ментор укорял его за каждую мысль, которая могла как-то оправдать дикарей – и ощущение, что все в этом подземелье, да и вообще в Тартарии чуждо, неприятно, запутанно, иррационально, не давало согласиться на сделанное предложение. К тому же, Эдуард Клецка был не настолько глуп, чтобы связывать себя с периферийными движениями на обочине того, что он почитал за общемировой прогресс. Внутренне готовый к капитуляции перед гневом, правозащитник все же робко произнес:
– Я очень польщен вашей милостью, Царь-борщевик. Но мне бы только выбраться отсюда. Какой вам от меня прок? Отпустите, пожалуйста.
– И только?
– Всего-навсего.
– Твой выбор. Насильно держать не буду. Видишь тропу, что по спирали уходит наверх? Она и выведет наружу. Но как бы тебе не разочароваться в выбранном пути.
– Не разочаруюсь! – крикнул правозащитник и тотчас кинулся наверх.
Заручившись доброй волей Царя-борщевика, бросился Эдуард Клецка прочь из жуткого места. Он бежал по узкой тропе, круто уходящей вверх, с прытью, его годам и телосложению обычно несвойственной. Казалось, в правозащитнике проснулся дремавший десятилетиями атлет, и даже вываливающийся животик двигался в такт с остальным телом. Наконец, мужчина нырнул в узкий проход, спрятавшийся под самыми сводами.
– Зря вы уходите! – крикнула ему вдогонку девочка, до сих пор сидевшая на листе Царя-борщевика, но Клецка только отмахнулся.
Единственное, чего хотел измученный правозащитник, это скорее убраться подальше от сырых и темных подземелий, странной девочки и ужасающего Царя-борщевика в привычный мир светлых комнат, начищенных ботинок, постановочных судов и социологических исследований на гранты международных фондов. Туда, где он мог без труда делать себе имя на громких, но ничего не значащих заявлениях, защищая опальных олигархов и представителей недавно выдуманных меньшинств.
На ощупь пробираясь по длинной узкой пещере, что вела из царства хтони наверх, мужчина почувствовал легкое дуновение ветерка, которое принесло вместе с тем запах гари и помоек. От радости он едва не потерял рассудок, вдохнул ароматы полной грудью и стремглав кинулся вперед, в густые предрассветные сумерки. И пусть здесь воняло отходами, но зато все было просто и привычно.
Увы, не все, что кажется обыденным, на деле оказывается таковым. Клецка не сразу осознал, что очутился на склоне, зыбком и довольно крутом. Первые же шаги дались ему с трудом: земля словно уходила из-под ног. Он споткнулся, какое-то время пытался удержать равновесие, медленно сползая по склону, но все же не удержался и кубарем покатился вниз. Оказалось, что пещера вывела правозащитника к подножью очередной свалки, заканчивавшемуся обрывом. А под обрывом – как и по всей Тартарии – бескрайние заросли борщевика. Скользя вниз, мужчина пытался схватиться хоть за что-нибудь, но коварный склон был сыпуч. Так, правозащитнику не удавалось затормозить, но лишь увлечь за собой какую-нибудь рухлядь или пакет с мусором. И перед тем, как рухнуть, беспомощно барахтаясь в лавине отходов, в заросли борщевика, Эдуард Клецка увидел на горизонте красное марево пожаров и черный-черный дым, тянувший свои лапы куда-то к небу. Марево пожаров, которое во тьме вечной ночи заменяло вольным людям рассвет.
К счастью, ночь не может длиться вечно. Должен же однажды наступить день, который сбросит всепожирающие титанические силы в тартарары, установив, наконец, олимпийское царство света. Царство, где свобода будет не формальной, – в лозунгах и декларациях – а настоящей, живой и светлой, такой, которую можно потрогать руками. Царство личности, опирающейся на свою совесть и волю, а не тиранию жадно-прозорливого коллектива под прессом бездушных общественных институтов.
Утром из особняка не вышло ни души. И долго – до самого полудня – все шло как обычно, все шло как заведено. Самосвалы тянулись на свалки, серые люди в серой одежде обыскивали дома неблагонадежных элементов, кислотные билборды зазывали в многоэтажные супермаркеты купить ненужное никому барахло, а люди повиновались всем и всегда, смирно и без лишних вопросов. Но в какой-то момент произошло нечто невообразимое. Внезапно на улице стало светло. Ненадолго. Буквально на десять или пятнадцать минут. Дым над головами рассеялся и ошеломленные жители, тут же высыпавшие на улицу, увидели ослепительно белое солнце и непорочно-чистое голубое небо.
Кто-то улыбался, кто-то плакал, кто-то обнимал первых встречных, некоторые падали в обморок. Жители смотрели вверх и думать не думали, что скоро все изменится. Что борщевичные люди со всех краев необъятной Тартарии воспримут Солнце как священный знак, как великое откровение, как благоволение свыше. Что через три дня под треск пулеметов возьмут они с наскока провинциальный городишко Лжинск и объявят Первый борщевиковый поход на столицу. Что через полгода каждый третий бюрократ станет заявлять, будто всегда был тайным сторонникам борщевистов, а серые люди начнут заискивать, предлагая свои низкие и подлые услуги против вчерашних хозяев. Что через год Первый поход все-таки провалится, но настолько пошатнет тартарскую власть, что через пять лет уже Второй борщевиковый поход добьется своего. Что прорастут в сердцах человечьих семена суровой и воинственной вольницы. И что на Марсе однажды зацветет буйным белым цветом гордый гигант борщевик.
Но все это будет позже. А пока что над городом Лжинском впервые за многие десятилетия светило красивое и жестокое солнце Тартарии.