Представьте гипотетический диалог отца и сына-шестиклассника одной из украинских школ:
- Ты басню Крылова выучил? – спрашивает отец.
- Выучил.
- Ну, рассказывай! – поторапливает отец и тут же сам подсказывает: «Попрыгунья стрекоза лето красное пропела…».
Пауза.
- Я такого не учил, - говорит сын и начинает читать наизусть басню:
«Жвава Бабка-Стрибунець
Красне літо проспівала;
Озирнулась… Ба! Навала -
Від зими вже вихорець».
Отец слушает в некотором замешательстве. Наконец, сын заканчивает:
«Проспівала? Добре дбала – та вже й потанцюй піди» («Ты все пела? это дело: Так поди же, попляши!»)
Именно так звучит дедушка Крылов на украинском языке. (В хорошем, заметьте, переводе). Отец, которому лет тридцать «с хвостиком», такого Крылова определенно не знает, поскольку учил его еще на русском.
А сыну никогда не будет понятно утверждение учебника о том, «крылатые выражения из произведений Крылова часто можно слышать в повседневной речи россиян и украинцев».
Про россиян сын, допустим, не очень знает, какие там у них речевые странности. Но украинцы-то уж точно так не говорят: «Тож ви, друзяки, як не сіли б гарно, а до музик все ж незугарні» (А вы, друзья, как ни садитесь, Все в музыканты не годитесь).
Крылатые выражения, я считаю, служат неким опознавательным знаком (маркером, если хотите) «свой - чужой». В этой системе опознавания Крылов отца – чужой для сына. И наоборот.
Действительно крылатыми выражения из литературных произведений могут быть только на языке оригинала. Теряют они крылья в переводе.