Кондратий был добрым бобром, но люди научили жить его по своим жестоким законам: без морали и принципов, без совести, без добра и света в душе. Последней каплей стала смерть детей и супруги Дары. Когда Кондратий потерял все, ради чего жил, ненависть стала его новым флагом. Единственное, что придавало животному сил, была память огня. Выжженное дотла сердце просило красоты. Оно находило ее лишь в бликах пламени, танцующих свой вечный танец красоты и жизни... Та женщина… Каждый раз, когда вечер опускался на землю, бобер разжигал камин, над которым до сих пор висела на растяжках ее кожа, как и кожа тех, чьи жизни он забрал следующими. Именно на ней Кондратий и ловил эти блики, вспоминая родных…
Слух о безумном маньяке, сдирающем с людей кожу, быстро распространился по лесу. За последний месяц уже четверо пали жертвами его руки. Некоторые предполагали, что маньяк – ежик Рудольф – он был довольно эксцентричным, немного угрюмым и часто избегал общения, а если и говорил что-то, то обязательно с требовательными интонациями и непонятными простому народу словами. Некоторые утверждали, что у Рудольфа просто «не все дома», но он вполне безобидный малый. Другие косо посматривали на волка Игнатия, что вечно жаждал крови. Но большинство считало, что напасть эта в лице людей-охотников пришла. И ни одна живая душа не ведала истины.
Первое убийство произошло на шоссе. Старый лось Айран, решив перебраться под тяготой лет к сыну в соседнем лесу, обнаружил зверски разодранное тело молодой женщины, на котором не было ни единого лоскутка кожи. В ужасе он бросился бежать по дороге, но был сбит встречным грузовиком. Разбираться никто не стал, а всю вину за данный инцидент возложили на Айрана посмертно, мол, в маразм впала скотинина. Ну а лось, по понятным причинам, оправдаться уже не смог.
На этом, однако, дело не закончилось. Через неделю туристы нашли два тела грибников с аналогичными следами насилия. А вчера на окраине болота люди из числа охотников наткнулись на четвертую жертву неизвестного убийцы. На Айрана, конечно, никто уже и не думал… В тот же день местным егерем был организован охотничий патруль.
Тем временем бобер Кондратий готовился к новому нападению. Из надежного источника беличьих сплетен он узнал, что на южной стороне леса, у реки, остановились лагерем рыбаки. Взяв небольшой осколок стекла, что верой и правдой служил его кровавому делу уже долгое время, Кондратий выбрался из своей хаты и направился в сторону лагеря, скрываясь и замирая каждый раз, когда кто-либо проходил или пролетал поблизости. Он больше не чувствовал себя зверем, он стал кем-то более разумным, кем-то более коварным и жестоким. «Наверное, я теперь человек, - думал бобер. – Ведь только люди убивают ради очередного симпатичного сувенира для себя любимых. Убивают всех и вся: животных, птиц, природу вокруг себя и, самое главное, себе подобных.»
С этими мыслями он добрел до лагеря рыбаков, залег в близрастущие кусты и огляделся. Всюду возле берега, где они расположились, валялись остатки еды в жестяных банках, удочки; рядом с палатками стояла вытянутая на берег лодка, а внутри этого хаоса у костра веселилась, попивая какую-то мерзко пахнущую жидкость, его добыча. Три человека. Двуногое жалкое стадо. Как же он ненавидел их и боялся одновременно. Всем своим существом Кондратий желал им гибели…
Отбросив сомнения и страх, бобер рванулся в круг света, исходящего от задорно хрустящего дровами костра, и в прыжке бросился на одного из троицы. Вопли ужаса и боли разнеслись по всему лесу, когда рыбак упал на песок, захлебываясь собственной кровью. Зубы, что были созданы для созидания, входили в его плоть вновь и вновь, как горячий нож в масло. Кондратий рычал и с наслаждением продолжал рвать его. Кровь врага заливала глаза и шкуру, но бобру было все равно. Он мстил. Беспощадно и страшно. За тех, кого любил. За себя. За всех тех, чья жизнь оборвалась по вине человека…
Через несколько минут все было кончено. Из спины животного торчала короткая костяная рукоять перочинного ножа. Он сделал все, что мог. Он умирал. Рядом лежало искалеченное тело рыбака, но два других остались живы. Кондратий понимал, что рано или поздно это должно было случиться. Он не боялся смерти. Наоборот, даже мечтал о ней. Все, чем он дорожил, было разрушено в тот самый день, когда он почувствовал запах пропавшей Дары возле шоссе и наткнулся на ту женщину… Бобер угасающим взором посмотрел на яркие языки пламени. Они звали его. Напоминали о родных. Кондратий тяжело вздохнул и закрыл глаза… Он не был злым. Но каждый день прошлое преследовало его и сводило с ума. Даже во сне он был вынужден проживать этот день снова и снова…
В тот день Она заметила выбегающего из леса зверька, поправила пушистый воротник и улыбнулась, словно насмехаясь над его горечью и болью. Присела и протянула вперед руку в черной кожаной перчатке, будто хотела что-то передать. На негнущихся лапах Кондратий подошел ближе и потянул ноздрями воздух… Страшный крик вырвался из его груди, а мир затянула алая плена. Очнулся бобер в луже крови, которая фонтаном хлестала из разорванного горла женщины. В остывающем взгляде читалось изумление и обида, а искривленный в муках рот судорожно хватал воздух. Когда она замерла, Кондратий, наконец, заплакал. Казалось, целая вечность прошла, пока он сидел, склонив голову и прислонившись спиной к трупу. И целую вечность его слезы капали на лежащие на коленях перчатки. Перчатки и воротник с запахом любимых…
