В ленте попалось стихотворение Ольги Берггольц, посвященное смерти Сталина, с комментарием, что Берггольц сама пережила репрессии и не может лгать о своей беззаветной любви к вождю.
При подобном анализе на многие факторы просто закрывают глаза. Например, что стихотворение было написано за 3 года до XX съезда, где был разоблачен культ личности, что Берггольц не знала истинных масштабов репрессий, не знала какую роль сыграл Сталин в их организации, не видела расстрельных списков за подписью Сталина и т.д.
Кроме того, к 1953 году Берггольц была сломанной алкоголичкой, которая не могла лично примириться с бесчеловечным советским режимом. К тому же страх, однажды пережитый, а ее беременную чекисты пинали ногами в живот, очень сложно забыть. Славословия Сталину - это и попытка оправдаться, и попытка уберечься, да и просто нежелание верить в то, что твоей страной управляет полоумный маньяк. Стокгольмский синдром, говоря современным языком. Сейчас же опубликованы ее дневники, там все есть:
«…С октября 1951 года усиленно лечусь — вернее, лечат меня от хронического алкоголизма. С тех пор, как стали лечить, — стала пить все хуже и хуже… А лечили «по павловскому методу», «выработкой рефлексов» — рвотой, апоморфином. Каждый день впрыскивали апоморфин, давали понюхать водки и выпить. И потом меня отвратительно, мучительно рвало… А внутри все голосило от бешеного протеста: как?! Так я вам и выблюю в ведро все, что заставило меня пить? И утрату детей и самой надежды на материнство, и незаживающую рану, и обиды за народ, … и невозможность говорить правду, … и вот все так и остается кругом, и вы думаете, что если я месяц поблюю, то все это во мне перестанет болеть и требовать забвения? Ну, куда же денется эта страшная, лживая, бесперспективная жизнь, которой мы все живем, которой не видно никакого конца?».
Кроме недолгой психологической анестезии, алкоголь давал еще Берггольц (именно ей — многим другим бы не простили) возможность вести себя порой как свободный человек. Н. Громова: «Вспоминать о войне с бывшими фронтовиками и блокадниками в забегаловках, пивных и подворотнях. Через пьяное братание чувствовать связь с простыми людьми… В пьяном виде она обличала начальников, издевалась над лицемерами».
Поведение О. Берггольц того времени хорошо отражает одна из историй, предаваемая в книге Н. Громовой со слов второго секретаря ленинградского Союза писателей Даниила Гранина. Тому поступила очередная «телега» на Ольгу Фёдоровну:
«Бумага была из Комитета госбезопасности. Группа сотрудников сообщала, что они из своего дома отдыха поехали на экскурсию в дом творчества писателей в Малеевке. Приехали. На ступенях подъезда стояла Ольга Берггольц, узнав, что они из КГБ, она потребовала, чтобы они убирались вон: «Вы нас пытали, мучили, а теперь ездите к нам в гости, катитесь вы…». И далее следовали с ее стороны нецензурная брань, оскорбления. Это была не просто пьяная выходка, завили они, это политический выпад, недопустимая клевета на органы… В заключение они требовали принять меры, считали, что такой человек не может быть членом партии, что это идет вразрез…»
А вот настоящие, не "датские" стихи Берггольц о том времени:
* * *
На собранье целый день сидела -
то голосовала, то лгала...
Как я от тоски не поседела?
Как я от стыда не померла?..
Долго с улицы не уходила —
только там сама собой была.
В подворотне — с дворником курила,
водку в забегаловке пила...
В той шарашке двое инвалидов
(в сорок третьем брали Красный Бор)
рассказали о своих обидах, —
вот — был интересный разговор!
Мы припомнили между собою,
старый пепел в сердце шевеля:
штрафники идут в разведку боем -
прямо через минные поля!..
Кто-нибудь вернется награжденный,
остальные лягут здесь — тихи,
искупая кровью забубенной
все свои н е б ы в ш и е грехи!
И соображая еле-еле,
я сказала в гневе, во хмелю:
«Как мне наши праведники надоели,
как я наших грешников люблю!»
[1948-1949 гг.]
Красивая и сильная женщина, голос блокадного Ленинграда, любившая людей, а не государство и "решал", его возглавлявших. Жаль, что не ей несут цветы в памятные дни. Советская да и нынешняя власть боятся таких людей, Сергей Михалков приложил руку, чтобы ее дневники не увидели свет, первый памятник поэтессе - задвинули во двор колледжа, второй поставили подальше от центра, чтобы лишний раз не вспоминали эту неудобную фигуру. Но правда все равно сильнее, дневники Берггольц вышли в свет, память о ней жива.
На фото она со свои первым мужем - прекрасным поэтом Борисом Корниловым, расстрелянным по сфабрикованному обвинению в 1938 г.