Небольшой автобус, наполненный мирным храпом и песнями из клешёной юности шофёра, выныривает из леса к речной переправе. Машина, почуяв вязкий береговой грунт, принимается вилять хвостом, отчего голова уснувшей Сесиль перекатывается на свёрнутой вдвое куртке.
Три последних часа мы двигались по размытой дождями грунтовой дороге, ниткой вьющейся через тайгу. Машин здесь немного, лишь иногда куда-то в сторону уходят боковые стёжки таких же грунтовых дорог.
Тонкой алой полосой горизонт подпоясывает северное солнце. У воды совсем тихо, на её поверхности играет серебро луны. Не слышно ни пения птиц ни человеческих голосов – только усталый рокот двигателя парома и шёпот ветра в склоняющихся перед ним полях.
- Хотя б ждать не надо! – нарушает гегемонию храпа и песен мужик с тяжёлым обветренным лицом.
- Да, на них жалобу накатали – приехали с регистраторами на берег и ждали четыре часа. – поделился недавними вестями шофёр.
Переправа, связывающая вереницы деревень по обеим берегам Пинеги, поддерживается региональными властями и должна каждый час перевозить людей. График часто не соблюдается - когда из-за пьянства, когда от лени - и людям приходится либо делать большой крюк, собирая километры разбитых грузовиками таёжных троп, либо ожидать на берегу.
Ещё немного и мы въезжаем в спящее село, где остановимся на несколько дней. Сура - родина святого праведного Иоанна Кронштадтского, в последние годы стала центром паломничества в Архангельской области.
Стёкла в деревянных рамах приветливо лязгнули мотору, автобус скрылся за поворотом. Тишина.
Нас встречает наша хозяйка, Елена Ивановна. За холодными сенями открывается дверь, за которой чувствуется тепло печи и запах накрытого стола. Сесиль осматривает кухню, здесь всё ново для неё. Елена Ивановна показывает нам наши комнаты - женскую, озаглавленную настенным ковром с висящими в рамках фотографиями родни, и мужскую, со спящими до прихода тепла цветами, кружевными занавесками, за которыми открывается вид на реку и шкафом со стеклянными створками, сводный брат которого угрожающе звенел сервизом, почуяв стук колёс приближающегося трамвая в доме моего детства.
Хозяйка собирает нас к столу, Сесиль поддаётся её приглашению, я же отпрашиваюсь на улицу, чтобы пройтись по деревне и размять затёкшее в дороге тело, и оставляю на ночной кухне двух женщин, не знающих ни одного общего слова.
Село мирно спало, окутанное сумраком северной ночи. В окнах деревянных домов полыхало рассветное солнце. На улице не души, по дворам ссыпался мелкой монетой звук цепей из собачьих конур. От прелых брёвен веяло доверительной сыростью. За последним домом начинается поле. Здесь ветер порывами задувает за воротник, ноги быстро наполняются ледяной росой. Чувствую, как от чистоты воздуха тяжелеют мои веки. Я поворачиваю к дому.
За кухонной дверью слышится двуязычная речь. Сесиль уже побывала в бане, на её тонком лице проступил румянец. Глаза горят от эмоций. Женщины пьют чай и разбирают приготовленные друг другу подарки. К запахам русской кухни добавился аромат символа Прованса - лаванды. На эту козырную карту Елена Ивановна отвечает веточкой с куста чёрной смородины. Пройдя по любимым закоулкам своих садов, они переходят к пионам. Им ничего не нужно переводить - эта любовь к родной земле сближает их за одну чашку чая.
Я расспрашиваю Сесиль о её впечатлениях от русской бани. Она рассказывает, что всегда считала её садистской традицией русских, которые, выпив водки, бьют друг друга вениками, а после - окатывают ледяной водой. Ей понравился запах дерева и тепло от раскалённых камней, естественная и почти недосягаемая во Франции роскошь.
Утро давно пробивалось через белые кружева занавесок мужской комнаты. На кухне звенели донышки чашек.
Сесиль завтракала под работающий телевизор, закреплённый на стене, Елена Ивановна хлопотала у печи, показывая француженке, как она готовит шанежки, шаньки - булочки без начинки, приготовленные на масле вместе со сметаной. Женщины продолжали общаться без единого общего слова. Сесиль спросила, для кого Елена Ивановна готовит такую сытную и жирную выпечку. Мой ответ ошарашил её. Она только что позавтракала и была явно не готова к шанькам «на дорожку», показывая на свой живот и раздувая щёки - провансальская кухня не знает ни сметаны ни сливочного масла, ограничиваясь лишь оливковым, лёгким, призванным свести в один аккорд ароматы южных трав.
***
Входная дверь хлопнула. Мимо стола прошёл одетый в тёмный камуфляж мужчина. Он мимолётно улыбнулся Сесиль, но, увидев меня, словно окаменел. Спустя мгновение он пришёл в себя и, словно позабыв о нашем существовании, прошёл в комнату. Это был дядя Боря, муж Елены Ивановны.
- Почему он так настороженно посмотрел на тебя? - спросила меня Сесиль.
Я недолго обдумывал ответ: это был собирательный образ русского мужчины, закрытого, словно высеченного из камня, воспитанного считать открытость при первой встрече проявлением слабости. Выжидающего, высматривающего. Инспектирующего. Я внутренне ждал такой встречи с этим образом, надеясь показать его Сесиль, но не смог избежать ощущения холода, пробежавшего по позвонкам в тот момент, когда почувствовал на себе его взгляд.
Обед зазывал к столу запахом щей с капустой. Женщины ушли в комнату, Елена Ивановна хотела показать Сесиль своё увлечение лоскутным шитьём. За столом остались мы вдвоём с дядей Борей. Минута молчания, потом, кашлянув в кулак, дядя Боря, всё ещё не поднимая глаз от стола, обратился:
- По одной?
Напряжение спало. По телу вместе с первой рюмкой водки растеклось тепло этой застенчивой и лаконичной фразы.
В глазах дяди Бори разгорался огонёк детского почти любопытства.
- Интересно ей тут?
После ещё одной дядя Боря начал рассказывать про рыбалку, лес и дороги, присваивая левой рукой ничего не значащим для меня топонимам направления и характеры.
Женщины вскоре вернулись за стол. Дядя Боря тепло улыбнулся севшей напротив жене, вокруг глаз лучами разбежалась сеть тонких морщинок.
- Давайте обедать штоль, суп уж истомился! - уловив настрой мужской компании, подхватила Елена Ивановна.
По оцинкованному подоконнику захлопали капли дождя, предлагая нашей компании новые темы для бесед.
Елена Ивановна рассказывала то об истории села, то о близких и дальних родственниках. С лёгкостью обходила тёмные годы, когда почти исчезла традиционная для многих поколений лесозаготовка.
Дядя Боря одобрительно кивает на слова жены, изредка поправляя. С раскрасневшегося лица его не сходит улыбка.
Мы толкуем о севере, о традициях. Среди давно погребённых в памяти фактов и дат меня не оставляет один - из них, северян, составлялись экспедиции, исследовавшие Сибирь, побережье Ледовитого океана и дальше - Аляску и север Калифорнии. Сесиль с увлечением, откинув назад голову, слушает об незнакомых ей понятиях русской жизни, я же всё собираю проносящиеся в бойком женском монологе среди запятых и предыханий частицы чего-то большого и трудновыражаемого, ощущаемого за столом в каждом северном доме.