Тоска навалилась такая, хоть волком вой. Зачем жить, когда ничего хорошего в этой жизни уже не будет? Даже редкие приятные воспоминания не заглушали эту тоску. Уже под сорок, ни кола, ни двора, ни близкого человека рядом.
Галя пыталась вспомнить тот момент, с которого в ее жизни все пошло наперекосяк, но он никак не вспоминался. Похоже, такая жизнь уготована ей с рождения до самой смерти. Если так, зачем продлевать мучения? Больше не было сил.
Женщина распахнула окно, взяла лист бумаги, ручку.
«Когда мне плохо, я не хочу никого видеть. Не хочу слышать слов, призванных оказать мне фальшивую поддержку, мнимую помощь. Не нужно мне сочувствовать, ведь в глубине души каждый из вас печется исключительно о себе».
Она перечитала написанное, и оно показалось ей слишком пафосным. Разорвала листок в клочья и отправила в мусорное ведро. Пошли вы! - подумала она, - все гораздо проще. Пошли вы все! Нет, тоже не годится. Читать это будет обидно тем, кто меня все-таки любит. А любит ли меня кто-нибудь?
Ее размышления прервал дверной звонок. Странно, - подумала Галя, - впервые за последний год, да еще ночью… Кого же это принесло?
На пороге темной прихожей стояла женщина. Что-то в ее облике казалось смутно знакомым.
- Здравствуй, Галочка. Плохо выглядишь. Можно, я войду?
Впрочем, Гале было уже почти все равно. Она посторонилась, освобождая дорогу, и вслед за незнакомкой прошла в комнату.
Гостья направилась прямиком к комоду и достала альбом с фотографиями. Села рядом с Галей и, наугад открыв его, спросила:
- Узнаешь меня?
- Бабушка.., - промямлила Галя, - как ты здесь оказалась? Мы не виделись двадцать лет.
- Вот именно, даже больше. Тебе некогда было меня навестить.
- Прости, я думала, что тебе это не нужно. Мертвым ведь все равно, правда?
- Дорогая моя! – из глаз призрака заструился какой-то странный, холодный свет (злится – подумала Галя), - Если бы мне было все равно, ты уже валялась бы под своим окном. И поверь мне, зрелище это не из приятных.
- Зато моя душа стала бы свободной, как теперь – твоя.
- А вот в этом ты ошибаешься, - прищурилась бабушка, - если бы я в свое время поступила так, как теперь намереваешься поступить ты, я погубила бы свою душу. И не смогла бы прийти сегодня к тебе.
Я была на грани помешательства, когда в сорок третьем этот чертов фашист ударом сапога убил моего малыша – одного из трех, которых я в одиночку поднимала на оккупированной территории. Но у меня оставалось еще двое, я не имела права ими рисковать.
Я выжила, когда в сорок пятом вернулся твой дед – сытый, гладкий, холеный. Увидел меня, от постоянного голода весившую сорок килограммов, заявил, что такая жена ему не нужна. И ушел к какой-то продавщице.
Я рыдала, обнимая землю, в сорок шестом, когда какие-то подонки собрали весь урожай с нашего участка. И мне нечем было кормить твою мать и ее брата…
Бабушкино лицо сморщилось, и она заплакала. Тихо и горько. Галя обняла бабушку, положив ее невесомую голову на свое плечо. Так они просидели до самого рассвета.
Галя подошла к окну, в которое легко выпорхнула бабушкина душа, и закрыла его на шпингалет. Разорвала на мелкие клочки свои дурацкие записки и выбросила их в помойное ведро. Потом вышла из дома, купила конфеты-ириски, которые когда-то любила бабушка, и отправилась ее навестить.