«Странно как-то сегодня все. Нелепица. Да, нелепица и мозговой раздрай. Вот и сейчас – домой пришел, а в голове по-прежнему словно петли несмазанные скрипят. Итак, мой дорогой, ты решил писать. Ну что ж, пиши – дело хорошее. Только где сюжеты? Где прорисовка характеров? Где язык, остро отточенный, как у бойкой бабенки, что не полезет за словом в карман?» Продолжая донимать себя таким самоедством, я привычно снял обувь, куртку, вошел в комнату и остолбенел.
Пенсне! Честное слово, именно оно бросилось мне в глаза в первую очередь. Слишком уж старорежимно, чересчур не мира сего смотрелось оно тут, в квартире, где, казалось, все наперебой кричит о своей принадлежности к нашему веку всеобщей осознанности и одинаково уникальных личных брендов. Пенсне блеснуло, выстрелив солнечным зайчиком.
Улыбка в бородку клинышком. Глаза с прищуром, видят насквозь. А вот и голос – глуховатый, насмешливый.
- Ну здравствуйте, батенька! Дайте-ка погляжу на вас. Хороши вы, нечего сказать! Что стоите, словно аршин проглотили? Или не признали?
Что чувствует снежный ком, когда на скоростном спуске его поджидает старая толстая сосна? Сон, явь, галлюцинация – эти слова потеряли для меня всякий смысл. Когда здравый рассудок разлетается на куски, пытаться соединить их в одно целое бесполезно. Отдайся фейерверку безумия и получай удовольствие. Что я и сделал, напоследок ухватившись за обрывки впиханной в голову школьной программы.
- Э-э… Антон Павлович?
- Для тебя просто Палыч. Не надо плодить сущности и сверх меры все усложнять.
- Да-да, конечно. Краткость – сестра таланта?
- Разумеется. Знаешь, зачем я к тебе пожаловал?
- Честно говоря, ума не приложу.
- А кто вчера во сне орал «Чехов, Чехов!» Не ты ли? На помощь звал? Ну так вот, я здесь.
По ошметкам здравого смысла явно решили проехаться катком абсурда. Плевать, я решил принимать все за норму.
- И молил ты меня, друг мой, посоветовать тебе - как писатель писателю ,хе-хе - как жить дальше?
Глаза за стеклами пенсне искрят задоринкой. Медленно, обреченно-весело киваю. Абсурд так абсурд.
- Между прочим, это только дураки любят учить. Все знают и все понимают одни дураки да шарлатаны. Молчишь, и правильно – за умного сойдешь. А я тебя не учу уму-разуму, а так – делюсь наблюдениями, если хочешь. Ну, коль желаешь, изволь. Во-первых, прими себя таким, какой ты есть. Знаешь, здоровы и нормальны только заурядные люди. Я вон, тоже – тут Палыч гулко забухал кашлем– «чехонте» свое аж в мир иной перенес. Впрочем, я без претензий. Зазнаек терпеть не могу.
Основательно прокашлявшись, он продолжил:
- Во-вторых, пиши. Пиши, и даже не сомневайся. Не робей. По капельке выдавливай из себя раба, по словечку гони свой страх. Только, как тут у вас один умный малый советует, «пиши-сокращай». Краткость – она и вправду… ну, ты знаешь.
- С людьми держи ухо востро, особенно с женщинами. Ох уж эти женщины! Мечтают иметь узкую ступню, а жить на широкую ногу. Да, навидался я…. Впрочем, не слушай меня. Ольгу я любил. До самого своего последнего «Их штербе»*. Так что, хочешь доверяй, хочешь не доверяй, но главное – люби.
- Люби жизнь. Люби людей. Люби шампанское, черт его подери. Запомни: жизнь, по сути, очень простая штука, и нужно приложить много сил, чтобы ее испортить. Побереги силы для чего-то стоящего, и увидишь небо в алмазах.
Тут Палыч хохотнул, потом еще раз метнул в меня острый взгляд – лукавый и ласковый – и растворился в воздухе.
Когда я очнулся, было уже темно. За окном привычно шумели машины. На столе светился картинкой ноутбук. Я пригляделся. На фотографии в пол-экрана белел лист бумаги, исписанный мелким почерком. Поверх листа лежало аккуратное, в серебристой оправе, пенсне.
*Их штербе – (Ich sterbe) – я умираю (нем.)