Аллитерация - художественный прием с повтором или чередованием близких согласных звуков. Этот прием очень любили Осип Мандельштам и Саша Соколов. Но насколько хорошо мы понимаем его? Он несомненно производит эффект, но за счет аффективной стороны звука или с помощью смысла? Разбираю его на примере "Колыбельной" Оксимирона.
Великая мечта де Соссюра, а также всех формалистов и структуралистов – о том, чтобы представить язык как систему (и на этом построить единый метод всех наук о культуре) – вряд ли воплотится в жизнь. Потому что язык – если и система, то явно регулярно сходящая с ума. Язык – конечно, не стихия, пронизанная иррациональными токами, но в нем полно лакун, странностей, логических разрывов и заскоков. И главным образом в нем всегда сохраняется неоднозначность, выводящая нас на рубежи, где наличие или отсутствие смысла – скорее вопрос веры или личного акта, а не пресловутой действительности.
Яркий пример тому – аллитерация. Аллитерация – это фигура речи, которая строится на повторе согласных с целью усиления образности и выразительности художественной речи. Однако проблема в том, что аллитерация более чем другие фигуры и тропы – условность. Иными словами, не существует иных критериев, кроме крайне субъективных, для того, чтобы отличить аллитерацию от случайности (если мы не знаем намерения автора речи). Да и смысл – та самая выразительность – всегда под вопросом.
Что означает аллитерация? Существует ли на самом деле тот смысл, который мы приписываем ей?
Возьму для примера текст песни «Колыбельная» Оксимирона (из «Горгорода»). В нем очень много аллитераций, буквально блоки, сменяющие друг друга.
Первый куплет открывает большим фрагментом, напичканным звуком «ч» (и в начале «щ»), что совпадает со смысловой составляющей – темой укладывания ребенка спать. Звукоподражательные междометия с явной шипящей («чч», «тс», «тщ») часто используются для успокаивания детей или в качестве сообщения «тише, не шумите». В окончании первого куплета фонетика меняется от шипящих к более звучном «с», а затем и возникающему агрессивному «р». В последних 4 строчках мы слышим 9 акцентированных букв «р», совпадающих с появившейся темой угрозы (кары, угрозы, казни).
Второй куплет также начинается с аллитерации на основе шипящих, в которой теперь доминирует «ш» над «ч». Теперь наряду со смыслов слов подобный фонетический фон воспринимается скорее, как некоторый шум, сопровождающий ночной город (шум за окном, белый шум телевизора). Через четыре строчки вновь появляется тема звука «с», теперь с большим акцентом на звонкий «з». И с первой же строчки появляются слова с выделенной «р», все более усиливающейся к концу куплета (всего 38 звуков на 16 строчек). Звук «с»/«з» однозначно трактовать сложно: может это намек на озноб и дрожь, а может на злость и оскал (оба звука зубные – если быть точным «зубные свистящие фрикативы», при выговаривании близки к оскалу). Что касается обилия рычащих «р», то здесь явно читается агрессия нарратора по поводу того, о чем он рассказывает. И уже ретроактивно мы можем ее прочитать как зреющие мысли о борьбе.
В чем суть этого примера? Подобный смысл кажется вполне уместным, и ему сложно противопоставить радикально иную интерпретацию. Но вопрос остается: присущ ли он тексту и звучанию на самом деле? Или это удачная находка воображаемого, и стало быть, удачная лишь для некоторых? В конечном счете, песни мы слушаем, а не читаем с листа. Это ведет к тому, что речь в нашем восприятии членится очень по-разному (я про те самые вещи, когда «слышится» что-то свое, даже если знаешь, что в тексте – иное). И значит, вероятно, существуют такие прочтения, в которых вся фонетика этих куплетов передает совершенно иное настроение и смыслы.
И сколь убедительной не выглядит тот или иной разбор, та или иная алгебра гармонии – сомнение остается. Потому что язык – это не система, это образование, которое стоило бы назвать «еще не система» или «уже не система». И, следовательно, никаких гарантий смысла в нем никогда не будет.
Подписывайтесь на телеграм-канал, где подобные разборы выходят чаще.