«Очень много критиков. Очень мало творцов…» Роберт МакКи, автор книги «Story» («История на миллион долларов»)
- Получил счастливую возможность посмотреть три твоих спектакля. Абсолютно разных. Как ты выбираешь материал, и чем эти спектакли для тебя объединены?
- Про материал. Это происходит все время по-разному. В зависимости от театра, с которым я работаю. Где-то у театра есть конкретный запрос. Например, необходим легкий спектакль для семейного просмотра. Тогда я смотрю конкретный жанр. Где-то у меня бывает больше возможностей посмотреть, какие спектакли уже идут в этом театре. Выбрать актеров, с которыми мне бы было интересно работать. В зависимости от стиля, который уже сформирован в этом театре, и от актеров, которых я встретила, и с которыми познакомилась, я начинаю конкретную работу. То есть, если говорить о «режиссерском портфеле», у меня его нет. Конкретно подбираю материал, под каждую новую ситуацию.
Я стараюсь работать с хорошей литературой. Наверное, это основной критерий. Связаны ли мои спектакли между собой как-то? Пожалуй, нет. У меня правда есть три спектакля, которые, как мне кажется, связаны. Как у Ларса фон Триера трилогия «Золотое сердце». У меня тоже есть такие трилогии, некоторые не закончены. Бывает, что появляется тема, и я чувствую, что я с этой темой в последующих спектаклях буду находиться в диалоге. Это еще определяет актерский способ существования. Мне очень интересен игровой театр. Когда актер остается самим собой. И играет роль. Поэтому даже в «Гадюке», при том, что там актеры классической школы, почти все из Щепкинского училища, несмотря на это, хотелось лицедейства. Чтобы было превращение. Поэтому многие из них играют несколько ролей. Такой… маскарад получился. Я люблю, чтобы было красиво. Я много внимания уделяю визуальной стороне. Отдельное значение для меня имеет звук. Когда можно просто закрыть глаза и слушать спектакль. Иногда так получается.
- Я помню «В.О.Л.К.», где, как раз, сильное впечатление я получил от аудио ряда…
- Это мой любимый педагог, Светлана Васильевна Землякова. Ее заветам я стараюсь следовать. Она для меня камертон в театральном мире.
- Ты сказала про трилогию. Что это за спектакли?
- Мой первый спектакль «Гупешка», который я сделала в калужском драматическом театре. Потом похожая тема «странной девушки» и немножко «дурочки», но с золотым сердцем, это «Дурочка и зэк». Я должна была закончить эту трилогию, но сорвалась постановка. Произведение под названием «Виктория» (такое совпадение). По пьесе «Бумажный патефон» (она была в 80-е популярной). Было предложение от бийского драматического театра, но не получилось. Нельзя было на грант подавать одного и того же режиссера.
- Меня вот какой «технический» вопрос волнует, что это за «луна говорящая» в «Квадратуре круга»?
- Я называю эту луну «Водевильным богом». Есть искусственный мир водевиля. Это не бытовой жанр. Не жизнь. Мне кажется, это должно быть понятно в спектакле, что таких людей не бывает. Они мифические персонажи. В таком сказочном, придуманном мире, где проблем никаких нет, кроме как поесть и завоевать любимую женщину. Над всем этим существует «нечто», которое смотрит на это. Контролирует это. И когда необходимо, вмешивается в сюжет. При этом, «Луна», это лицо Флавия. Человека из коммунистической ячейки. Его же голос звучит из радио. То есть, мир им пронизан, при том, что там все весело и хорошо. Но хорошо и весело до определенного момента. Пока герои не захотят выйти из этой игры. А когда они захотят прекратить этот водевиль, возможно, им это не дадут сделать.
Все воспринимают это по-разному. Мне кажется, не очень важно, как я задумывала это. Главное, что зрители напрягаются. Пытаются как-то это трактовать. Весьма наивно полагать, что я сделала это просто так, для красоты. Мы находили это решение. Историю с Луной-Флавием. Либо нужно было полностью переделывать этот водевиль. Переписывать на какой-то современный лад. Или делать из этого водевиля авторский театр. Ведь водевиль это умерший жанр. Даже у Катаева, строго говоря, это уже не совсем водевиль. А нам хотелось понять, можно ли его возродить, и над чем в той истории сегодня может смеяться зритель. Нам было сложно с этим жанром. Мы искали вторые глубинные планы. «Чтобы люди о чем-то задумались…» Потом мы поняли, что когда мы это добавим в ткань спектакля, водевиль, как жанр лопнет. А нам хотелось абсолютного, детского наива. Мир таких… условно «глупых» людей, какими мы сами и являемся. Когда кто-то смотрит со стороны на нашу жизнь, он, скорее всего, может посмеяться и сказать: «Какие дураки…» И моя задача была, чтобы зритель, сидя в зале, чувствовал себя «умным», глядя на героев.
- Мне понравилась определенная эклектичность в «Красной шапке» и «Гадюке»…
- Я не считаю, что там есть эклектика. Музыка аутентична. И в одном и в другом случае. Просто такое время было. Если мы говорим о «Гадюке»… Если это все в единый образ складывается, значит, оно перестает быть эклектикой. Действие «Гадюки» происходит в двух временных промежутках. 18-й год и 28-й год прошлого века. Это большая разница в 10 лет. Столько всего странного и непонятного произошло с нашей страной и людьми. Когда уживались коммунистические гимны и шансон. Люди и под кокаином сидели и одновременно посты государственные занимали. Это жизнь, она состоит из разных жанров. И в «Гадюке» Толстой дает мне, как режиссеру много возможностей работать с этим. Он сам не единообразен. У него есть разные завороты. В «Гадюке» семь разных произведений намешано. Мы от автора не отходили, но иногда отходили от текста. На сюжетную линию могли нанизываться диалоги, персонажи из других произведений. Если человек хорошо знает творчество Толстого, ему легко угадать, кто, где. Такая многослойная получилась история. Было много времени работать над этим.
- А как вообще в основной текст вплетаются «чужие» тексты?
- Это происходит по-разному. Я отбираю актеров. Про каждого я думаю, кто он в этой истории. И начинаю изначальную прозу как бы надевать на артиста. Делать «подгонку костюма по росту». Смотреть, что идет конкретному актеру. И если возникает потребность добавления какого-то материала, я стараюсь прочитать все, что есть про этого автора и это произведение, про это время. Дальше память начинает мне подсказывать, что где-то, что-то похожее я видела. Похожий персонаж, похожие ситуации, похожие слова. Дальше нахожу этот кусочек и добавляю в канву изначального текста. Вплетаю его в основную историю. Это как плести венок из цветов. Смотришь, какой краски не хватает. Больше интуитивно. Но, и осознанного много. Ты должен собрать много материала. Чтобы твое сознание имело возможность его переработать.
- «В Гадюке» я видел тебя в главной роли. Но выяснилось, что спектакль изначально задумывался под другую конкретную актрису…
- Так получилось. Актриса вышла замуж. Она еще в процессе репетиции волновалась, что может оказаться в «интересном положении». Я ей сразу сказала: «Если это случится, я сыграю за тебя». Потому что, если ты вводишь кого-то еще, этот человек потом должен играть в состав с основной актрисой. Они должны будут все время меняться, а как я говорила, спектакль был поставлен под Нелли Шмелеву. И когда «это» все-таки случилось, я ее заменила. Мне было по многим обстоятельствам сделать это проще. Не нужно было тратить время на понимание процесса. Потом, я знаю, как только Нелли посчитает нужным вернуться, я сразу выйду из роли. Так что я временно прибываю в ней.
- Я не могу сказать равноценная или нет произошла замена (потому что не видел Нелли), но абсолютно органичная… Насколько было легко?
- Легко не было… Это был конец сезона. Была огромная усталость. Лето. Плотно шли репетиции в МТЮЗе, где я работала в этот момент. Недели за три до самого спектакля мы начали пробовать. С одной стороны, я находилась внутри материала. Я знала текст. Он был внутри, потому что я сама же его и составляла. Схема, в которой существовала Нелли, тоже была придумана нами. Мне нужно было лишь в нее войти. Было трудно с пластическими ходами. Потому что танцы делала не я. Их приходилось мне учить с нуля. Что-то подстраивали под органику моего тела.
Первые спектакли были напряженными. Я решила просто существовать в созданной схеме. Не особенно вмешиваясь в течение спектакля. Не мешать ему. Но мы уже раз семь сыграли «Гадюку». В какой-то момент я почувствовала свободу. Чем дальше, тем больше я привыкаю и распределяюсь. Правда, я не видела себя со стороны. Мне трудно сказать. Я даже на фото себя не видела. С косой, без косы. Я слышала отзывы людей. Но, ни одного письменного отклика пока. Сейчас мне в нем комфортно (если можно так сказать про «Гадюку»). Но, нагрузка большая. И на следующий день мне очень плохо. Еле ползаю. Тем не менее… у меня, как у актрисы мало возможностей работать по профессии. А это, важный и интересный опыт. Даже в работе без режиссера. Когда я актриса, режиссер отключается. Настолько, что я не могу сделать никому из партнеров замечание. Я просто перестаю понимать, как это сделать. А когда я режиссер, я могу что-то внутренне проигрывать за актеров. Но, я остаюсь режиссером. Одновременно эти две вещи у меня не работают. Хотя, есть такие люди, у которых это получается. Александр Викторович Коршунов, руководитель «Сферы», который может ставить спектакли на себя, где он в главной роли. Я никогда так не делала, и не уверена, что смогу.
- На меня сильное впечатление произвело появление «Ольги», превратившейся из кавалериста в красивую, элегантную женщину… И начинаешь верить, что у нее все получится…
- Трагедия, конечно. Это и в то время произвело фурор, потому что и в то время такого люди не слышали. Повесть произвела эффект разорвавшейся бомбы. Люди писали письма, устраивали литературные суды. Над Зотовой. Никто не мог понять, кто виноват. Виновата она или время...
