Фэндом: Bangtan Boys (BTS)
Рейтинг: PG-13
Жанры: Романтика, Ангст, Флафф, Фэнтези, Детектив, Hurt/comfort, AU, Мифические существа, ER (Established Relationship), Соулмейты, Антиутопия Предупреждения: Твинцест, Смена пола (gender switch), Элементы гета
Размер: Драббл, 41 страница
Кол-во частей: 9
Статус: закончен
Описание: В лучших традициях бестолковых зарисовок. Обо всем самом bitter и всем самом sweet.
[Сборник драбблов по различным пейрингам]
Посвящение: derfi, этот презент на день рождения запоздалый и корявенький, но зато от всей души
Публикация на других ресурсах: Уточнять у автора/переводчика
Примечания автора: №34 в топе «Слэш по жанру Антиутопия»
========== Целуй меня (Юнги/Чимин) ==========
Комментарий к Целуй меня (Юнги/Чимин)
СоулмейтАУ, в которой ты можешь определить, является ли человек твоей родственной душой, только поцеловав его. У тебя есть возможность ошибиться девять раз.
Десятая, безуспешная попытка тебя убъет.
Целуй меня,
Пока лучи не целятся в нас,
Пока еще мы что-то чувствуем,
Пока мы еще здесь.
Целуй меня,
Я ненавижу, когда ты так нужен,
Потом ведь все намного может быть хуже
* * *
Пальцы бездумно скребут по запястью, обводя по очереди каждый из отпечатанных на нем ожогов. Они маленькие, розовые и давно зажившие, они похожи на звездочки, пестрят и выстраиваются в ровную дорожку на коже. Ее конец ведет к безысходности.
Если жизнь сравнивать с песней, то у Чимина она сейчас надрывная, трещащая от резких высоких нот по швам, и в ней не хватает только десятого — заключительного аккорда, что проступит последним ожогом. Вероятность, что Чимин даже не успеет на него взглянуть — один ко всем тем миллиардам людей на Земле, кто также ведет отсчет меток на руках.
Он ведет подушечкой пальца по цепочке шрамов, наконец осмеливается поднять голову и тут же попадает под прицел тяжелого взгляда лисьих глаз напротив. Юнги сидит понурый, смертельно бледный даже для самого себя, и зеркалит его жест, раз за разом пересчитывая розоватые следы на собственном запястье.
Раз, два, три… Они оба в курсе, сколько их там.
Оба стоят у края пропасти, практически на грани, и Чимин готов без оглядки шагнуть, рухнуть в терпеливо поджидающую их густую темноту. Лишь бы только рука в руке и горячим дыханием по коже.
Только открыв рот, чтобы произнести это вслух, он спотыкается о колкий, безжалостный взгляд и вновь смыкает губы. Одеяло под ним мягкое, хрустящее, в него можно закутаться и попробовать скрыться от проблем и не думать о том, что их встреча состоялась слишком поздно, чтобы из этого могло получиться хоть что-то хорошее.
Пока они молчат, в этой маленькой душной комнате можно запросто совершить побег из реальности, всего лишь плотно притворив за собой дверь. Кляксы закатного солнца на стенах. Давно увядшие пионы в вазе под окном. Чимин, скрестивший ноги у Юнги на пояснице и тычущийся холодным носом в шею. Он безвольно опускает руки на одеяло и глубоко вдыхает запах хвойного шампуня с волос старшего.
Чимин уже совсем не наивный, но и не отчаявшийся. Он самую малость надеется.
— Я не верю в такие совпадения, — хрипит Юнги на выдохе, когда тыльная сторона ладони Чимина ласково ведет по острому излому скул.
— Я хочу знать.
— Я хочу, чтобы ты жил.
Чимин осекается и ничего не произносит в ответ. Ему страшно. До одури страшно попробовать и убедиться, что никакого «долго и счастливо» для них априори не предусмотрено. Что он зря отнял у Юнги попытку найти того, кого можно целовать без опасения подтолкнуть в холодные объятья костлявой леди с косой.
— Послушай, — тепло выдыхает Юнги ему в макушку, едва почувствовав влагу на своем плече, — Я могу прожить жизнь, ни разу не поцеловав тебя. Могу, слышишь? Это совсем небольшая цена за то, что ты будешь рядом целый и невредимый.
— Отстойный план, хён. Самый худший на свете, — Чимин качает головой, поднимая блестящие глаза. Смотрит любовно и пронзительно, с усмешкой и совсем слегка отчаянно, — Мы умрем, как только нашу родственную душу поцелуют в десятый раз.
— И ты хочешь убить ее прямо сейчас.
— Мне… плевать? Жить, каждую минуту ожидая, что рано или поздно ты рухнешь замертво, а меня может даже не быть рядом — худший исход.
— Мы можем выиграть время. Отсрочку, — голос Юнги срывается на шепот, и его пальцы пробегаются по бокам, комкая легкую чиминову футболку, оглаживают плечи, шею и замирают на горящих влажных щеках.
— Можем. Но не станем. Потому что прямо сейчас у нас есть полное право сделать неправильный выбор.
Взгляд Юнги в ответ острый и полный глухой безнадеги, а ладони, сжимающие лицо Чимина, подрагивают. Этого хватает, чтобы решиться, сорвать последние ограничители, стереть из мыслей жестокое «я не верю» и, скрыв дикий взгляд за смеженными веками, качнуться вперед.
Мгновение.
На то, чтобы почувствовать долгожданное тепло чужих губ, вжаться крепко и отпустить себя. Чимин давится воздухом, захлебывается ощущением эйфории, в секунду затопившим всё его нутро. Он безотчетно жмурится, жмется ближе, стремясь срастись, навсегда прикипеть к застывшему остолбенело Юнги, хотя бы на секунду забыть о том, что ждет их после, когда придется разорвать поцелуй. Он мечтает о том, чтобы этого никогда не произошло, сминает губы Юнги остервенело и безжалостно, мстительно напоминая самому себе, что шанс повторить у них призрачный, минимальный.
Он знал, на что идет, и путь назад у них отрезан. Но Юнги целует его горячо, и Чимин понимает, зачем все это затеял. Почти сразу приходит тянущая боль на запястье, кожу жжет просто невыносимо, и он улыбается в поцелуй, покрепче сжимая пальцы на плечах старшего. Для надежности, чтобы, если сорвутся — было, за что цепляться. Все не так уж плохо, если до самого конца его руки будет греть тепло чужой кожи.
Юнги шипит и отстраняется первым — в момент, когда Чимин к этому совсем не готов, и он тянется за ним инстинктивно, смотрит открыто, и в глазах его — поволока и глухая, темная тоска.
— С ума сойти, — слышит он, и губы сами растягиваются в слабое подобие улыбки. И если она последняя, Чимин даже рад, что дарит ее Юнги.
Чимин, он уже ко всему готов, он терпеливо ждет, когда же тело охватит боль или дрожь — что угодно, предвещающее неотвратимый конец.
Он молча глядит в глаза напротив и ждет.
И ничего
Не происходит.
Запястье все еще тянет, и Юнги осторожно переводит на него взгляд, и Чимин может видеть, как на его лице проступает выражение абсолютного непонимания. После — недоверия. Под конец — Чимин совсем не уверен, но это, похоже, огромный, неприкрытый, совсем детский восторг. Чимин набирает в грудь побольше воздуха, даже не пытается унять дрожь в руках и боязливо переводит взгляд туда, куда ошеломлённо пялится старший, готовясь к худшему.
Его запястье жжет, горит как от огня, бешено пульсирует,
Его запястье… пустует.
— Я не верю в такие совпадения, — словно издалека до него доносится сиплый, срывающийся голос. Чимин недоверчиво мотает головой и смаргивает набежавшую влагу с ресниц.
Лотерейный билет с заранее проигрышной комбинацией вдруг приносит самый желанный, почти мифический и запредельно ценный приз.
— Не верю, — вновь роняет Юнги и тут же тянется вперед, снова припадает губами к губам, целует глубоко и жадно — так, что Чимин вздрагивает всем телом от стремительно расползающегося под ребрами щекотного ощущения и крепко-крепко смеживает веки, ни капли не доверяя происходящему. Места, где его щек трепетно касаются длинные костлявые пальцы, горят как от удара, и Чимин может поклясться, что он в жизни не испытывал ничего более прекрасного.
Он не смеет доверять своим глазам, не позволяет облегчению прорваться наружу вместе с выдохом, он оторопело ощупывает разом посветлевшее лицо напротив, словно Юнги может через секунду раствориться в воздухе, исчезнуть, не оставив и следа. Чимин целует куда попало: щеки, нос, лоб, губы — и отказывается, совершенно отказывается верить.
Его сердце, как и прежде, продолжает биться и с каждым касанием губ лишь ускоряет ход, а в груди постепенно разрастается что-то
большое, ликующее
и теплое.
========== Just little things that matter (Намджун/Сокджин) ==========
Комментарий к Just little things that matter (Намджун/Сокджин)
Алексаша Олеговна, я просто люблю твою любовь к их любви. Вот. Конечно же, это тебе. Сюрприз?
Иди сюда.
Иди на перекресток
моих больших и неуклюжих рук.
ххх
Не самой классной идеей было задремать в такси. Аукнулось теперь расфокусированным взглядом и белым шумом в голове, на который очень сложно не обращать внимания, пока пытаешься попасть ключом в замочную скважину.
Вообще, если уж быть до конца честным, то выходить сегодня из дома было идеей еще хуже. Погода — ужас ужасный: сплошная слякоть и мелкая морось, противно оседающая на плечи и волосы. Суши теперь вот пальто. Хотя, копни глубже — и начнет казаться, что в рейтинге самых отвратительных идей первое место определенно займет решение раскручивать свой сольный лейбл.
Ну, деньги, популярность — это хорошо, конечно. Это приятно и открывает много возможностей. Но приятности как-то сразу теряются на фоне постоянной заебанности и дикого желания выпилиться, используя для этого уже хоть бы что: он вот может кофе весь в доме выхлебать и откинуться от передоза, а может дверь машины на полном ходу открыть и вывалиться. Случайно, конечно же.
Сокджин вваливается в квартиру и обессиленно припадает к стене. Пальто сползает с плеч и падает на пол. Ботинки отлетают куда-то в угол. Да поебать.
Он может даже попробовать на туалетной бумаге в сортире повеситься — вот смеху-то журналистам будет потом.
А еще он может и не.
Намджун выплывает из полумрака спальни, до ушей завернутый в одеяло, и широко зевает. Лохматый и сонный, похожий на большой воздушный пирожок, неуклюжий, домашний и такой свой.
Ты бы себя видел, думает отстраненно Джин. Выглядишь изумительно. Можно перестать выпускать тебя из дома, чтобы ты всегда встречал меня в таком виде? Давай? Пожалуйста?
— У нас сломался кондиционер, — жалуется пирожок и поплотнее запахивает хрустящее одеяло. Его кончики проезжаются по полу, и у педантичного Сокджина почти даже дергается нервно глаз, — Холодно, — говорит и шмыгает носом. Громко так, совершенно по-детски. И в груди тут же сладко щемит, уголки губ непроизвольно приподнимаются.
— Я забыл заехать в магазин и не принес еды.
Читай «я слишком заебан для того, чтобы совершать лишние телодвижения даже при условии, что у нас в холодильнике наверняка уже перекати-поле завелось и катается там себе привольно».
— Себя принес — уже хорошо, — еще один зевок и теплые искорки на дне глаз. Черт возьми, да он же, такой замечательный, еще и в люди выходит. Нет уж, вы, люди, отсаживайтесь, отвернитесь, не смейте на него, такого моего и классного, смотреть. Я и сам еле выдерживаю.
Намджун трясет головой, отбрасывая с глаз растрепанные волосы, и разводит руки с зажатыми в них краями одеяла в стороны.
— Иди сюда, — говорит. И укутывает их вдвоем с головой. В одеяло, тепло, темноту. Они теперь оба — начинка для пирожка с привкусом полного морального истощения и ласковой, трепетной любви.
Джин обнимает Намджуна за талию и притирается поближе. Нос зарывается в треугольник между плечом и шеей, а на его спину ложатся большие сухие ладони. Поглаживают и разгоняют по телу жар и толпу мурашек.
Сокджин поудобнее пристраивает голову и тянет носом воздух. Чувствует свой же одеколон. Намджун, ты зараза.
— Мне нечем дышать, — тянет чисто из вредности. Еще, может, потому что триста раз просил не таскать его вещи.
— Заткнись и не порть момент.
— Ты взял мою футболку.
Намджун шумно выдыхает ему в макушку.
— Все популярные певцы такие капризные?
— Что-то не нравится?
— Я тебя сейчас укушу.
В идеале звучать должно грозно. Но это в идеале, а на деле выходит глухо и до жуткого нежно. Так, что по затылку холодком проходится, и Джин даже слов не находит, чтобы огрызнуться в ответ. Момент до того уютный, что даже подкашивающиеся от усталости ноги о себе почти не напоминают. Вечно бы так вот стоять, притворяясь вдвоем начинкой для хрустящего одеяльного пирожка.
— Ты уставшая капризная принцесса.
— И требую совершить для меня какой-нибудь подвиг.
Сокджин произносит это в шутку, совсем не всерьез, но Намджун тут же приспускает края одеяла, позволяя теперь уже двум лохматым макушкам высунуться на воздух.
— Сказано — сделано, — смотрит неотрывно и басит серьезно, — Ты держишь одеяло, а я — тебя.
— Ч-чего? — заикается Джин и охает, когда руки, до того сжимавшие его бока, теперь заставляют подпрыгнуть и обхватывают под бедрами. Он по инерции цепляется пальцами за одеяло, не давая тому грузным комом свалиться на пол, и хихикает. Их шатающаяся на каждом шаге куча-мала медленно, но упорно продвигается к спальне.
— Я тяжелый, — фыркает Сокджин и морщит нос.
— Ты не очень умный. Но все равно охуенный, — прилетает ему от Намджуна в ответ перед тем как тот мешком валится вместе с ним на постель.
Джин почти что стонет от долгожданного ощущения кровати под собой и прикрывает глаза. Классно. Как же классно прийти домой.
Домой к своему сонному, растрепанному Намджуну, который приподнимается и начинает заботливо, вплетая бархатную, хрупкую ласку в каждое движение, стягивать с него одежду. Сокджин позволяет себя раздевать и послушно переворачивается с боку на бок, и сил нет ну вообще ни на что.
Нет, на самом деле на кое-что все же есть. На крепкие объятья, например. На тягучие, ленивые поцелуи. Намджун его ими сполна одаривает. Глядит чутко, руками оглаживает любовно и трепетно. Совсем по-родному прижимает к себе и подтыкает одеяло.
Глаза слипаются, пальцы сплетаются с чужими, и откуда-то из глубин его совершенно заебаной, истрепавшейся души толчками накатывает до чудного пронзительное, насыщенное и тягуче-нежное ощущение полного, абсолютного счастья.
Дома — классно.
Когда рядом Намджун — вдвойне.