Все лето провел я в охоте. Забыл ее имя и лик. Обиду мою На болоте Оплакал рыдальщик-кулик.
Бедна наша родина кроткая В древесную цветень и сочь, И лето такое короткое, Как майская теплая ночь.
Заря холодней и багровей. Туман припадает ниц. Уже в облетевшей дуброве Разносится звон синиц.
Мой мельник вовсю улыбается, Какая-то веселость в нем. “Теперь мы, Сергуха, по зайцам За милую душу пальнем!”
Я рад и охоте, Коль нечем Развеять тоску и сон. Сегодня ко мне под вечер, Как месяц, вкатился Прон.
“Дружище! С великим счастьем, Настал ожидаемый час! Приветствую с новой властью, Теперь мы всех р-раз — и квас!
Без всякого выкупа с лета Мы пашни берем и леса. В России теперь Советы И Ленин — старшой комиссар.
Дружище! Вот это номер! Вот это почин так почин. Я с радости чуть не помер, А брат мой в штаны намочил.
Едри ж твою в бабушку плюнуть. Гляди, голубарь, веселей. Я первый сейчас же коммуну Устрою в своем селе!”
У Прона был брат Лабутя, Мужик — что твой пятый туз: При всякой опасной минуте Хвальбишка и дьявольский трус.
Таких вы, конечно, видали. Их рок болтовней наградил. Носил он две белых медали С японской войны на груди.
И голосом хриплым и пьяным Тянул, заходя в кабак: “Прославленному под Ляояном Ссудите на четвертак…”
Потом, насосавшись до дури, Взволнованно и горячо О сдавшемся Порт-Артуре Соседу слезил на плечо.
“Голубчик! — Кричал он. — Петя! Мне больно… Не думай, что пьян. Отвагу мою на свете Лишь знает один Ляоян”.
Такие всегда на примете. Живут, не мозоля рук. И вот он, конечно, в Совете, Медали запрятал в сундук.
Но с тою же важной осанкой, Как некий седой ветеран, Хрипел под сивушной банкой Про Нерчинск и Турухан:
“Да, братец! Мы горе видали, Но нас не запугивал страх…”Медали, медали, медали Звенели в его словах.
Он Прону вытягивал нервы, И Прон материл не судом. Но все ж тот поехал первый Описывать снегинский дом.
В захвате всегда есть скорость: — Даешь! Разберем потом! Весь хутор забрали в волость С хозяйками и со скотом.
А мельник. Мой старый мельник Хозяек привез к себе, Заставил меня, бездельник, В чужой ковыряться судьбе.
И снова нахлынуло что-то, Когда я всю ночь напролет Смотрел на скривленный заботой Красивый и чувственный рот.
Я помню — Она говорила: “Простите… Была не права… Я мужа безумно любила. Как вспомню… болит голова…
Но вас Оскорбила случайно… Жестокость была мой суд… Была в том печальная тайна, Что страстью преступной зовут.
Конечно, До этой осени Я знала б счастливую быль… Потом бы меня вы бросили, Как выпитую бутыль…
Поэтому было не надо… Ни встреч… ни вообще продолжать… Тем более с старыми взглядами Могла я обидеть мать”.
Но я перевел на другое, Уставясь в ее глаза. И тело ее тугое Немного качнулось назад. “Скажите, Вам больно, Анна, За ваш хуторской разор?” Но как-то печально и странно Она опустила свой взор
“Смотрите… Уже светает. Заря как пожар на снегу… Мне что-то напоминает… Но что?.. Я понять не могу…
Ах!.. Да… Это было в детстве… Другой… Не осенний рассвет… Мы с вами сидели вместе… Нам по шестнадцать лет…”
Потом, оглядев меня нежно И лебедя выгнув рукой, Сказала как будто небрежно: “Ну, ладно… Пора на покой…”
Под вечер они уехали. Куда? Я не знаю куда. В равнине, проложенной вехами, Дорогу найдешь без труда.
Не помню тогдашних событий, Не знаю, что сделал Прон. Я быстро умчался в Питер Развеять тоску и сон.
Суровые, грозные годы! Ну разве всего описать? Слыхали дворцовые своды Солдатскую крепкую “мать”.
Эх, удаль! Цветение в далях! Недаром чумазый сброд Играл по дворам на роялях Коровам тамбовский фокстрот.
За хлеб, за овес, за картошку Мужик залучил граммофон, — Слюнявя козлиную ножку, Танго себе слушает он.
Сжимая от прибыли руки, Ругаясь на всякий налог, Он мыслит до дури о штуке, Катающейся между ног.
Шли годы Размашисто, пылко. Удел хлебороба гас. Немало попрело в бутылках “Керенок” и “ходей” у нас.
Фефела! Кормилец! Касатик! Владелец землей и скотом, За пару измызганных “катек” Он даст себя выдрать кнутом.
Ну, ладно. Довольно стонов, Ненужных насмешек и слов. Сегодня про участь Прона Мне мельник прислал письмо: “Сергуха! За милую душу! Привет тебе, братец! Привет! Ты что-то опять в Криушу Не кажешься целых шесть лет.
Утешь! Соберись на милость! Прижваривай по весне! У нас здесь такое случилось, Чего не расскажешь в письме.
Теперь стал спокой в народе, И буря пришла в угомон. Узнай, что в двадцатом годе Расстрелян Оглоблин Прон.
Расея!.. Дуро́вая зыкь она. Хошь верь, хошь не верь ушам — Однажды отряд Деникина Нагрянул на криушан. Вот тут и пошла потеха… С потехи такой — околеть! Со скрежетом и со смехом Гульнула казацкая плеть.
Тогда вот и чикнули Проню… Лабутя ж в солому залез И вылез, Лишь только кони Казацкие скрылись в лес.
Теперь он по пьяной морде Еще не устал голосить: “Мне нужно бы красный орден За храбрость мою носить…”
Совсем прокатились тучи… И хоть мы живем не в раю, Ты все ж приезжай, голубчик, Утешить судьбину мою…”
И вот я опять в дороге. Ночная июньская хмарь. Бегут говорливые дроги Ни шатко ни валко, как встарь.
Дорога довольно хорошая, Равнинная тихая звень. Луна золотою порошею Осыпала даль деревень.
Мелькают часовни, колодцы, Околицы и плетни. И сердце по-старому бьется, Как билось в далекие дни.
Я снова на мельнице… Ельник Усыпан свечьми светляков. По-старому старый мельник Не может связать двух слов:
“Голубчик! Вот радость! Сергуха?! Озяб, чай? Поди, продрог? Да ставь ты скорее, старуха, На стол самовар и пирог. Сергунь! Золотой! Послушай! . . . И ты уж старик по годам… Сейчас я за милую душу Подарок тебе передам”.
“Подарок?” “Нет… Просто письмишко… Да ты не спеши, голубок! Почти что два месяца с лишком Я с почты его приволок”.
Вскрываю… читаю… Конечно!.. Откуда же больше и ждать? И почерк такой беспечный, И лондонская печать.
“Вы живы?.. Я очень рада… Я тоже, как вы, жива. Так часто мне снится ограда, Калитка и ваши слова.
Теперь я от вас далеко… В России теперь апрель. И синею заволокой Покрыта береза и ель.
Сейчас вот, когда бумаге Вверяю я грусть моих слов, Вы с мельником, может, на тяге Подслушиваете тетеревов.
Я часто хожу на пристань И, то ли на радость, то ль в страх, Гляжу средь судов все пристальней На красный советский флаг.
Теперь там достигли силы. Дорога моя ясна… Но вы мне по-прежнему милы, Как родина и как весна”
Письмо как письмо. Беспричинно. Я в жисть бы таких не писал… По-прежнему с шубой овчинной Иду я на свой сеновал.
Иду я разросшимся садом, Лицо задевает сирень. Так мил моим вспыхнувшим взглядам Погорбившийся плетень.
Когда-то у той вон калитки Мне было шестнадцать лет. И девушка в белой накидке Сказала мне ласково: “Нет!”
Далекие милые были!.. Тот образ во мне не угас. Мы все в эти годы любили, Но, значит, Любили и нас.
1925